Впрочем, парадокс Улисса, «бегущего, чтобы стоять на месте» – в двух смыслах-направлениях – просто оптическая иллюзия. Во-первых, успех его «консервативной программы» по возвращению домой – просто художественная условность, никакого счастливого разрешения в реальности ситуация Одиссея иметь не могла. Пенелопа не смогла бы устоять под натиском женихов, Телемака придушили бы в пеленках, волшебство богов — скверная шутка. У Итаки нет будущего, это заурядный островок, эфемерный как пена волн. Который сгинет в коловращении греческих усобиц, над которыми уже грозно нависает тень римского всевластья (подобно тому, как в финале «Апокалипты» Гибсона индейцы видят причаливающие испанские галеоны).   Счастливая кульминация с геройствами и торжеством самотождества (аз есмь царь), может статься, просто греза героя, все его «приключения» – серия лихорадочных видений в попытке уклониться от оспаривания самотождественности, вернуть собственное имя, накарябанное на песке (был владетельный царь, стал нищий скиталец, буквально –умерший (спустившийся в Аид)). Так «человек модерна», вооруженный хитроумием и немыслимыми доселе ухищрениями магической силы, опекаемый богами небес и духами места, превращается в пустое место, никого, анахронизм. Именно поэтому самое «современное» общество Крайнего Запада, подлинный авангард человечества – такое гнилое, обреченное на поражение, цепляющееся изо всех сил и поднимающее на знамя совершенно неуместные и не масштабируемые в условиях «модерна» чертежи «полисной демократии» или чего там они поднимают (кроме тостов на агапах).