Человеку в силу дерзновения свойственно думать, что он свободен в мыслях, словах и решениях. Это никогда не было правдой — субъект не прозрачен для самого себя — и особенно ясно в экстремальных ситуациях, идет ли речь о диванных генералиссимусах или любителях покаяний. Во-первых, мы подвержены аффективным взрывам. Когда речь идет об опыте от первого лица, человек думает, что его переживания уникальны, хотя они типичны и вписаны в общую историю страдания. Но для конкретного субъекта это означает эмоциональный шторм и попытку контроля. Результат — приступы консьюмеризма, страсть к спонтанным путешествиям, замещающие действия. Во-вторых, инфополе начинено минами, во всех смыслах. Не важно, к какой прессе вы припадаете, важно, что многообразие опыта неизбежно будет структурировано так или иначе. Факты приобретают полярные значения — или игнорируются, причем как Левиафанами, так и теми, кто позиционирует себя как правдорубы. Мы здесь органы и детали медиа, и чем это незаметнее, тем фатальнее (если стало слишком комфортно или вы ощутили ясность — вас точно используют). Медиа как единственные субъекты смартфонных антропологий мыслят нами в согласии с любимой психонавтами теорией о том, что люди — только этап в развитии поганого гриба. В третьих, репрессивность языка на глазах обрастает плотью. Человек не может говорить, не используя слова, и всегда вынужден осуществлять определенный подбор понятий. Подвержены семиотизации даже знаки препинания, пустоты, молчание. За их тотальностью можно только надеяться обнаружить неструктурированный «избыточный элемент». Полная свобода, таким образом, невозможна просто потому, что у всех есть чувства, источники информации и речевые акты — все, что делает нас интегрированными в социум. Но возможно движение к самости, в сторону разломов символического — правда, крайне болезненное, потому что слияние с нарративом комфортнее. «Правильный» семиозис это часть диктата медийного наслаждения и гарант неуязвимости. Отдаваясь ему, мы приносим в жертву свою уникальность и отдаляемся от обретения того, что не подвержено символической (идеологической) захваченности.