«Я был рожден стать императором Кохинины, курить трубки длиной 36 туазов, иметь шесть тысяч жен и тысячу четыреста юношей, кривые сабли, чтобы сшибать головы тем, чьи физиономии мне не нравятся, нумидийских кобылиц, мраморные бассейны; а у меня есть всего лишь неутолимые, жгучие желания, ужасная скука и непрекращающаяся зевота. А еще старая трубка и пересушенный табак». Это Флобер. К Флоберу присоединяется Уильям Берроуз: «Мне с детства хотелось быть писателем – предполагалось, что все писатели богаты и знамениты. Писатели курили опиум где-нибудь в Сингапуре или в Рангуне, разметавшись на подушках, в костюмах из желтого эпонжевого шелка. Писатели нюхали кокаин в Мейфэре. Писатели проникали в запретные трясины в сопровождении верного мальчика-аборигена и проводили время в арабских кварталах Танжера, куря гашиш и рассеяно поглаживая ручных газелей». Надо ли говорить, что все оказалось не так, и абзацем выше патриарх контркультуры признается что Бог с ними с газелями, для работы ему необходимы «уединенные сады в голубом предутреннем тумане» (и, хочется добавить, «героин»), а это «требует твердого доллара». Верно и что стать на деньги богатых родителей битником и наркоманом до сих пор гораздо проще (и скучнее) чем добиться царской власти в Лаосе. Но часть своей программы Берроуз все же выполнил – особенно в том что касалось Танжера, мальчиков, гашиша и запретных трясин. Рембо, после того как бросил поэзию и уплыл в Абиссинию продавать дикарям винтовки, жаловался на безденежье, скуку и невыносимую жару – но, однако, не вернулся. Маринетти за свои стихи вместо механических крыльев получил в награду пулю под Сталинградом – и все-таки не роптал. И мы, несмотря на оговорки, рекомендуем этот метод – последовательно стирать границы между вымыслом и реальностью, пока не останется никакой заметной разницы между одним и другим. Стена между вероятным и возможным – тюремная стена; она сделана из судьбы, и эту стену необходимо преодолеть или разрушить вовсе. Иными словами, мы убеждены, что Флоберу стоило бы попробовать.