Натали Келли, Йост Цетше, «Тонкости перевода. Как язык влияет на нашу жизнь и преобразует мир»:

«Я понимала, что мы отличаемся от других, уже лет с пяти. У меня не было ни бабушек, ни дедушек, ни дядей, ни теть, ни двоюродных братьев и сестер. Дети меня дразнили: «Немка! Нацистка!» Мне было очень грустно, одиноко. Я чувствовала себя чужой в чужой стране. И это передается следующему поколению — глубокая грусть и возмущение порабощением и убийством»

Это было верно, по крайней мере частично. Нетти и ее сестры действительно отличались от других детей из своего чикагского окружения. Она была немкой, и их семья имела отношение к нацизму — только не в том смысле, в каком Нетти дразнили в школе. В том, что нацистских военных преступников постигла заслуженная кара (по крайней мере, в юридическом смысле), важную роль сыграл отец Нетти — Петер Лесс. В Нюрнбергских судах — международных трибуналах, организованных американцами, британцами, русскими и французами, — он был устным переводчиком для всех двадцати четырех арестованных лидеров нацистской Германии.

Поразительнее всего не то, что Петер обеспечил возможность проведения этого поворотного для истории человечества процесса, а то, как ему удалось на протяжении десяти месяцев, день изо дня, повторять слова людей, виновных в смерти его матери. И отца. И бабушки. И единственной сестры. Вся семья Петера была уничтожена в Освенциме. Он озвучивал в суде слова убийц, стоя всего в нескольких метрах от них.

Как же он с этим справлялся? «Приходилось оставлять чувства дома, превращаясь в машину, — объясняет Петер. — Иначе ничего бы не вышло: я не смог бы выполнить порученную мне работу». Умение контролировать свои эмоции позволило Петеру сыграть фундаментальную роль в мировой истории. В числе прочего он переводил в судах над Германом Герингом и Рудольфом Гессом.

На вопрос, как он переносил присутствие этих людей, Петер ответил: «Это было нелегко: ты находишься в одной комнате с теми, кто, возможно, убил твоих родителей, но ты не вправе дать волю своим чувствам, потому что это помешало бы работе. Давая присягу, мы клялись переводить максимально точно, передавая аудитории мысли говорящего. Так мы и делали». Лессу тогда было всего двадцать пять.

Однако эмоциональная нагрузка наносила серьезный ущерб. Многие переводчики приходили в такое смятение, что не могли продолжать переводить. Притом что иным приходилось увольняться, Петер выполнял свою работу, не забывая о том, что нацистские военные преступники «…все же были люди. И на самом деле чрезвычайно умные. Было бы опасной ошибкой передавать их речь так, будто дело обстояло иначе». Петер часто сомневался, что они реально нуждались в его переводе. «Они понимали по-английски, но в ожидании перевода получали дополнительную возможность обдумать ответ».