Когда я в конце мая оказалась в обсерваторе в Уфе, где нас кормили в случайное время, я боролась с выученной беспомощностью, наросшей во мне за три месяца, так: садилась есть не когда мне в комнату люди в костюмах химзащиты вбросили мешок с едой, а через час-другой. Таким образом я возвращала себе хоть какой-то контроль над ситуацией.

Казалось бы, смысла в откладывании не было — ну раз уже принесли, чего б не съесть. Тем более остывает. Но сохранить уважение к моему выбору было для меня крайне важно: если я не могу выбрать, где живу и как долго, если я не могу выбрать, что ем и чем (нам давали пластиковые одноразовые ложки и вилки, а потом всё надо было выкинуть в мешки «отходы класса особой опасности» — разумеется, в итоге выяснилось, что ни у кого с нашего самолета ковида нет, мы летели из куда менее зараженной Индии и «зеленого» штата Гоа, где почти не было заражений, но протокол есть протокол).

Казалось бы, как можно серьезно говорить о действиях в свою поддержку, приводя в пример укутывание кукол, выбор времени обеда, отправку войсов подругам или повтор довольно-таки бессмысленной фразы?

Эти действия легко не заметить. А заметив — легко обесценить.

В то время как можно их, наоборот, защитить и рассмотреть, связав с ценностями и принципами. Я выбирала, когда буду есть в обсерваторе, потому что хотела вернуть контроль над своей жизнью, и это было доступное в тот момент начало длинного процесса, связанного с этой ценностью. Я повторяла фразу, которая меня поддерживала, потому что даже когда я особо не могу ничего полезного поделать, я хочу хотя бы четко формулировать свои намерения — это ещё одна ценность. Я переписывалась с подругами голосом, чтобы окружить себя теплом персон, которым я доверяла — в голосе больше тепла, чем в тексте, это более полнокровное взаимодействие. А девочка из учебных материалов укутывала кукол, потому что ей хотелось соприкасаться с заботой и защитой.

Это крошечные акты неповиновения, с помощью которых мы остаемся на своей стороне, даже если на нашей стороне физически рядом с нами остаемся только мы. Это и есть agency, деятельное участие в своей судьбе. 

Этими малюсенькими и, может, несерьезными с точки зрения наблюдателя действиями мы показываем свое несогласие с доминирующей в нашей жизни в этот момент историей — укрепляя предпочитаемую, в которой мы не второстепенные статисты, а главные героини.