ПЕТРОВЫ В ТРИПЕ Первые полчаса «Петровых» теперь станут моей новой фоновой «Иронией судьбы» – этот фильм я буду включать на предкурантные хлопоты. Абсолютно бессмысленный, безумный Ильин на аспирине 70-ых, красочные библиотечные хуки от Хаматовой, ТоммиКэшевски уменьшенный Серзин-ребенок со взрослой головой – все это более отражает рождественскую чертовщинку современной России, чем задумчивые гитарные баллады в советских гостиных. Есть к чему придраться. Но наверное, этот фильм и должен быть таким. События – жаркими желтоватыми вспышками. Выхваченные с середины закадровые диалоги – пугающе абсурдны (какой покойник куда встал? какое освидетельствование?). Отдельные поступки героев – абсурдны и противоположны последующей логике событий (зачем они его душат, а потом заботливо волокут? откуда тут Хаски?). Принцип внезапного оголения героев режиссером – с трудом поддается систематизации… Серебренников специально ломает целостность своего произведения – основной критерий художественности со времен просвещенных греков. Специально добавляет рискованные специи в виде внезапного Дорна, например. Все это играет на руку ощущению непрекращающегося гриппозного трипа: то ли охваченный жаром идешь по с кем-то малознакомым знакомым двором, то ли ты уже спишь, а где ты уснул?.. что это за квартира? Вся книга Сальникова такая – ты плывешь по тексту в каком-то мягком тумане, теряя ощущение реальности, незаметно уходя очень глубоко под воду воспоминаний Петрова-старшего, и одергиваешь себя: это точно старший? или младший? И Серебренникову удалось воспроизвести визуально все это болезненное марево Сальниковоской прозы. Эти ранние декабрьские двухтысячные, когда на улицах было гораздо темнее, фонари старого образца по-привычке окрашивали все в 90-ые, но Суперсоник уже брал разбег… При этом, не могу сказать, что картина смотрелась на одном дыхании. И было бы откровенным фанбойством сказать что так ТОЖЕ надо – чтоб ты выпадал из фильма в середине и в конце. Нет, концовка показалась не художественно, а как-то грубо затянутой, мотив вечно неприкаянного АИДа как-то тоже повис неоднозначно, дихотомия тело/дуща («где тело?» – жадно спрашивает Игорь) я тоже не успел разобрать. Да и наследственная чернота глаз Петровой, и влечение (видимо?) к этой черноте Петрова тоже преподносится как-то скомканно. Тем не менее, Серебренников вновь взял новую планку – отдельные сцены просто шедевральны, весь этот гриппозный гротеск иногда прямо болезненно ощутим, как удар дурацкой люстры о башку Дорна. Местами ты как будто смотришь спектакль Кирилла (хоть я никогда на них не был, думаю, они выглядят и ощущаются именно так). Временами я просто хохотал, и этот хохот – родственник несмелых смешков на «Доме» Триера, но здесь получается хохотть действительно от души, потому что ты все это знаешь, помнишь, все эти библиотечно-гаражно-автобусные тягучие ады твоего детства, когда вот-вот над тобой склонится отчаянно, грубо, назло размалеванное лицо снегурочки или кондукторши и потребует: – Ну, говори. И ты ответишь, наверное, «ёлочка, гори». И всю твою жизнь эта сакральная елочка будет полыхать на задворках твоего сознания вместе с пьяным Дедом Морозом, дурацкими тяжелыми ботинками, домом самовлюбленного бездарного приятеля или это твой дом или ничего и не горит, а тебя забирают из чистилища автобуса прямо в кровать, а у тебя жар, хочется холодной сырой картошки, опять грипп, но тебе надо на Ёлку... В общем, смотрите однозначно, но не ждите внятности и легкости – наслаждайтесь фактурой и послевкусием.