Немалую роль в укреплении мифа о демонической сексуальности, для сдерживания которой необходим тотальный контроль, сыграл, как ни странно, классический психоанализ — хотя нам привычно мыслить его скорее как ту силу, которая легализовала сексуальность в психологическом дискурсе. Шарко, например, отсылал прочь истеричных пациенток, когда они во время демонстраций начинали при студентах говорить о своей половой жизни. Фрейд дал сексуальности голос, позволив пациенткам свободно говорить все, что приходило им в голову, включая глубоко непристойные по тем временам вещи. Но абстрагироваться от культуры, в рамках которой ты живешь и работаешь, трудно, и когда в атмосфере подавления и замалчивания сексуальности аналитик встречал в кабинете сексуальность как необузданную, хаотичную, граничащую с чистым безумием силу, казалось вполне естественным принять это за природу сексуальности — и обозначить либидо как Оно, как нечто чуждое и пугающее. И над этим Оно уже совершенно закономерно нависает Суперэго, репрессивный контроль которого в такой ситуации кажется совершенно необходимым, он предстает здесь как крепостная стена, которая защищает общество от угрозы анархии. Когда по прошествии времени, уже из другого культурного контекста, мы оглядываемся назад, то спрашиваем себя: не была ли здесь телега поставлена впереди лошади? Не был ли, собственно, тот демонизм сексуальности непосредственно порожден ее подавлением? Клиническая практика подводит к мысли, что болезненная искаженность, буйство и разрушительность психических процессов склонны возникать там, где нет возможности для естественного выражения. И в условиях большей свободы мы видим, неожиданно, не демона, вырвавшегося на волю, а нечто мирное и доступное диалогу. Так у аутичных детей с тяжело нарушенным поведением это поведение начинает стремительно налаживаться, когда они осваивают речь — и получают возможность ясно и доходчиво выражать словами то, что им не удавалось выразить с помощью швыряния стульев. Так пациентки с расстройствами пищевого поведения, отказываясь от жестких диет и многочисленных пищевых ограничений, внезапно перестают страдать от приступов обжорства, их тело не набрасывается на пищу с алчностью хищного зверя, и мысли о еде, которые преследовали их чуть ли не круглосуточно, отступают. Питание, освобожденное от оков, из демона становится просто физиологическим процессом, обыденным и не требующим особого внимания. Совершенно неожиданным образом оказалось, что тот же принцип работает и с гендерной дисфорией: когда окружающие с готовностью соглашались называть человека тем именем и в том роде, как он сам ощущал правильным, запрос на гормональную терапию не рос, а наоборот — падал. Для некоторых людей в достаточно легких случаях социального принятия оказывалось вполне достаточно, и никакие дальнейшие воздействия уже не требовались. Отсюда уже логично возникает соображение, что наиболее благоприятной с точки зрения психосексуального развития должна быть не атмосфера возможно более строгого контроля и сложной системы запретов, а скорее разумной свободы высказывать и реализовывать естественные относительно возраста и индивидуальных особенностей потребности. Так мастурбация, например, перестала бы быть для педагогов и родителей неназываемым вслух монстром, требующим скорейшего изгнания, а стала бы просто физиологическим процессом, таким же неуместным в социальной ситуации, как мочеиспускание, и таким же важным для нормальной работы тела (мы знаем, что наиболее высокий процент никогда не мастурбировавших людей находят среди пациентов с тяжелыми, резистентными к терапии формами импотенции). ...Возможно, что позволив сексуальности быть чем-то естественным и инстинктивно разумным, не перегружая ее излишними смыслами, мы немного приблизились бы к осуществлению мечты классического психоанализа — чтобы везде, где было Оно, стало Я: то, что мы не боимся в себе увидеть, не отчуждаем, а признаем своей полноправной частью.