«Если мы задумаемся о том, что делает человеческую жизнь ценной, то получим горсть терминов — свобода, счастье, разум, любовь, истина, контакт с реальностью и самосознание — общее у которых вот что: хотя их можно обнаружить в частностях жизни, все они также являются глобальными терминами, — жизненные ценности, в самом деле, — по самой своей сути расплывчатыми. Вот почему нам нужны поэты, драматурги, романисты и философы: чтобы помочь нам заново вообразить и заново осмыслить, в чем могли бы состоять эти ценности, как их можно было бы проживать. Нам нужно уметь связывать частности наших жизней с нашими самыми значимыми глобальными интересами. Эта необходимость никуда не уйдет — по крайней мере до тех пор, пока существует нечто, узнаваемое в качестве человеческой ситуации. Наша человечность — не просто биологический вид «человек», но то, что делает человеческую жизнь уникальной и ценной — отчасти состоит в том, чтобы пытаться разгадать, как индивидуально, так и сообща, что эти ценности означают и как они на самом деле вписываются в достойную жизнь. Один из способов жить значимой человеческой жизнью — это придавать определенность в своей жизни этим поддающимся определению (и потому несколько расплывчатым) категориям». И пример – одновременно клинический и философский: «Г-жа А. обратилась за анализом в поисках помощи касательно близости. … Ее мир стал представляться мне находящимся под геодезическим куполом разочарования, поскольку каждое конкретное разочарование было сконструировано из маленького треугольника. Всегда были двое других — или двое родителей, или двое братьев/сестер, родитель и другой ребенок, двое коллег, друзей и т. п. — по отношению к которым г-жа А. чувствовала себя исключенной и униженной. … Каждое из отдельных разочарований — снова и снова — поддерживает структуру повторения. Но сама структура повторения выражает вневременную мысль: что жизнь разочаровывает. … Вместо исторического нарратива прошлого, настоящего и будущего, где используются знакомые временные глаголы — «Когда я была ребенком, моя мать была ко мне равнодушна, теперь начальник на работе меня унижает…», — это предписание нависает над всеми нарративами, наделяя их вневременным качеством разочарования. … Так вневременность бессознательного может придавать жизни форму и прочность». «В этих ядерных фантазиях, как правило, есть что-то философское. Они начали формироваться в детстве как опирающаяся на воображение, но крайне нерациональная попытка справиться с базовой проблемой человеческой уязвимости. … Ироническим образом наши фантазии при этом действуют как изобретательный философ, у которого, как оказалось, отсутствует способность к рациональному мышлению. Будучи конечными, не всемогущественными существами, мы конститутивно уязвимы в мире, над которым мы имеем в лучшем случае ограниченный контроль. Как же разочаровывает, что мы не можем сделать себя неуязвимыми для разочарования! Стратегия воображения, на которую наткнулась юная г-жа А., заключалась в том, чтобы делать себя неуязвимой для разочарований мира, успевая первой и, в фантазии, навязывая себе разочарование. Это всемогущественная «победа», — контролировать разочарование, — которая состоит в том, чтобы всю жизнь испытывать разочарование. … Но чтобы рассмотреть эту проблему должным образом, нам нужно найти способ признать, что Фрейдово бессознательное обладает тенденцией превращать нас, без нашего ведома, во введенных в заблуждение, но упорно настойчивых интерпретаторов мира. Как вообще человек может исправить такое?» Окончание следует...