С началом войны в Украине, да и за некоторое время до этого, в Путине многие пытались угадать черты Гитлера, а в разворачивающемся режиме в России – режим Третьего рейха. Но такая позиция лишь по внешней кажимости оправдана, в то время как сравнение путина с Гитлером делает слишком много чести первому. В отличии от Гитлера, Путин не притягивает к себе никакого внимания, кроме отвращения, он не гипнотизирует своей харизмой тирана, но отталкивает бессилием импотента; он не внушает людям ни смыслы, ни ценности, ни величия русской нации, но, напротив, обнажает ее идеологическое и физическое бессилие, пытаясь угрожать и создавать угрозы всему миру. Он яркое свидетельство кризиса института семьи, о котором говорят в России, и олицетворение насилия внутри нее. В действительности, война с Украиной обнажила отсутствие идеологической составляющей, – отсюда та жалкая потребность в философии, которой жаждет режим, и те проекты, связанные с возвращением в образовательное пространство идеологических предметов. Обращение к философии есть ничто иное, как потребность в придании смысла, – а значит смысла нет. Но не задача философии придавать смыслы и ценности, она может их обнажать, если они есть, или указывать на их отсутствие если их нет. Генерация смыслов это задача идеологии, а не философии, и именно в этом смысле философия обнажила свое несуществование, или влечение ко лжи. С началом войны в Украине русская философия, пытающаяся казаться чем-то большим, чем только историей философией, обнажила свое несуществование. То, что раньше могло казаться порождением пессимистического сознания, с началом войны обрело свою законченную форму. Что значит, что философии нет? Она неспособна была принять вызов власти, на ту ложь, на которую власть обрекла историю Россию. Философия не смогла считать знаки лжи, поддавшись ее искушению, – и ничто так не определяет философию, как обостренное, оголенное чувство истины. Та часть философии в России, которая ответила на вызов войны, обнажила в себе стратегию апологетики войны, – это позволяет ей не только попытаться очиститься от бесчестия, на которое обрекла себя Россия, но и придать смысл самой философской деятельности. Действительно, философия в России это в лучшем случае философская деятельность, внешне схожая с философией только по общим темам, но не по сути. Пытаясь придать смысл войне, она не замечает главного: войны в Украине нет. Сквозь призму программного текста Жана Бодрийяра «Войны в Заливе не было» Путина с большим основанием можно сравнить с Хусейном: «Подлость Саддама Хусейна заключается в вульгаризации всего, к чему он прикоснется: религиозный вызов превратился в имитацию священной войны, заложник из жертвы превратился в прибыль, страстное отрицание западного мира – в националистическую возню, а война – в невозможную комедию… Кто, кроме арабских масс, все еще склонен в нее поверить и запылать ее жаром? Тем не менее спектакулярное влечение к войне остается неизменным. В отсутствие воли к власти (достаточно ослабшей) и воли к знанию (достаточно проблематичной) сегодня повсеместно остается лишь воля к спектаклю, а с ней упорное желание сохранения призраков и фикций (такова судьба религий, в которые уже никто не верит: они сохраняются в виде развоплощенных практик)».