Мысль о возможном путешествии мне всегда давалась с трудом, и скорее я мог понять Канта, прожившему свою жизни в одном городе, не выходя за его стены, чем странствующих философов, сделавших на пепелище своей бездомности космополитические системы, всегда казавшиеся мне ненадежными в деле утверждения бытия. Чужие пространства, новые и по своему красивые, только потом и чужие, что не просто лишены нашего присутствия, но лишены следов нашей памяти. Одна из возможностей, заведомо лживая возможность приручить и сделать эти пространства своими – оставить надпись как на перилах моста: Здесь были мы. И больше нас не будет. Я знал, что я много узнаю о Доме, когда покидал Дом. Много узнаю о свойствах огня, поджигая мосты. Я знал, что слишком много узнаю о себе, когда покину себя. Разрушенный мир все еще мир, подобного разбитому зеркалу, способному вместить хотя бы отчасти признаки отражения света. По отсутствию времени узнается величие события. Отсутствие дома лишает возможности пробуждения, – искомого события схватывания собственной целостности в соответствии между мной и смыслом. Невозможность вырваться из пасти снов, – первый признак кошмара, даже если этот кошмар на яву. Здесь мы натыкаемся на слова, не понимая их значения. Воздух сгущается до тяжести свинца, – невозможно дышать, не чувствуя вкуса железа во рту. Должно быть есть нечто, лежащее дальше и глубже любого непонимания, в котором всегда слишком много от понимания. Понимание всегда на грани чуда, – событие, способное изменить ход внутренней истории, в противном случае говорить о понимании чего либо не стоит. И опять хочется вернуться к началу романа Пруста, как едва ли не самого важного собеседника для всех, кто отчаянно чувствует, что время только и может быть в своем бытии только в момент понимания, что время утрачено. Я слегка прикасался щеками к ласковым щекам подушки, таким же свежим и пухлым, как щеки нашего детства. Я чиркал спичкой и смотрел на часы. Скоро полночь. Это тот самый миг, когда заболевшего путешественника, вынужденного лежать в незнакомой гостинице, будит приступ и он радуется полоске света под дверью. Какое счастье, уже утро! Сейчас встанут слуги, он позвонит, и они придут к нему на помощь. Надежда на облегчение дает ему силы терпеть. И тут он слышит шаги. Шаги приближаются, потом удаляются. А полоска света под дверью исчезает. Это – полночь; потушили газ; ушел последний слуга – значит, придется мучиться всю ночь. Марсель Пруст. «По направлению к Свану»