Credo ut intelligam Я часто говорю, что среди философ тех, кого можно назвать гениальными, можно пересчитать по пальцам одной руки. Даже по пальцам одной моей левой руки. Спрашивается: а те, кто вершат историю философию, пусть их и меньшинство, разве не гении они? Нет. Пусть я еще не только не ответил на вопрос о гениальности, но даже его и не поставил. Говоря же о великих философах, они обладают изумительным чувством такта и доверия к себе, позволяющим им, аккумулируя и переплавляя в себе все сказанное до них, находить нечто, что становится вопросом. Вопросом, звучание которого оглушает эпоху. Отсюда и та особенность любой большой философии, – она всегда начинается с начала. В истории философии было не так уж и много поворотов в сторону человека, поворотов, раскрывающих ни столько еще одну грань в понимании его внутренней противоречивой бесконечности, сколько высвечивающий в его бездне бывшее даже не в тени, но в небытии. И, конечно, один из важнейших таких поворотов связан с именем Августина Блаженного. Наверно, ничто так не вызывает головную боль и отвращение в изучении философии, как ее средневековый период. Избыток присутствия Бога в тексте зашкаливает все мыслимые нормативы, делая восприятия текста еще более запутанным. Впрочем, жаловать на сложность философских текстов – занятие столь же благородное, как крестить ракеты во имя мира. Однако в случае с Августином нужно понимать одну главную вещь – предметом его мышления является человек. Явления мира и его события для Августина, конечно, важны, однако их полнота и присутствие раскрываются в полноте опыта понимания. Теперь, держа сказанное в уме, перейдем к главному. Возможно, Августин был первый, кто задался вопросом о понимании, противопоставляя понимание – знанию. Кредо Августина – верую, чтобы понимать, относится ни столько к опыту постижения божественного присутствия, – для Августина раскрытие божественного без раскрытия человеческого принципиально невозможно. Понимание здесь не может обосновываться доказательством, являющимися продуктами ума, но не сердца, – отсюда и доказательства бытия Бога по Августину обращены ко вскрытию полноты содержания самого человеческого. В строгом смысле, нигде предмет понимания не может быть обоснован через рациональные доказательства. Мы не можем спорить с пониманием, доказывать его верность или неверность, как в случае со знанием. Но это и не мнение, что становится ясным, когда мы чуть более внимательнее взглянем, что мы вообще входит в пространство понимания. Скажем, одной из форм такого пространства является любовь. Можем ли мы доказать свою любовь? Плюньте в лицо тому, кто просит таких доказательств! Стоит взглянуть на патологического ревнивца, как станет ясным правильность подобных интуиций. Конечно, Августин не был тем, кто впервые свел опыт постижения бытия в сердце человека, и даже не первый, кто свел переживание времени в присутствие бытия человека, и не первый, кто заговорил о поиске своего начала, – при должном внимании истоки этого мы найдем во всей предшествовавшей традиции, – однако для меня, как человека воспитанного больше на философии XIX–XX веков, каждое обращение к Августину вынуждает приходить в странный доходящий до ужаса восторг перед автором, жившем на излете античности. Вера, предшествующая любому пониманию, есть ничто иное как актуализация влечения к пониманию, позволяющее фиксировать внутри самого себя ни больше ни меньше – раскрывающиеся границы бытия человека. Связываем ли мы последнее с бытием Бога или нет, – вопрос, который вполне можно взять за скобки и обойти молчанием до своего времени.