Ты часто жаловался мне, что тебя «не понимают!!». На это даже Гёте и Ньютон не жаловались... Жаловался только Христос, но тот говорил не о своем «я», а о своем учении... Тебя отлично понимают... Если же ты сам себя не понимаешь, то это не вина других... А.П. Чехов. Письмо Н. П. Чехову. Март 1886 г. Чехов, конечно, не оставил яркого следа в философской герменевтике и не построил своей системы, но к проблеме понимания оставил свои робкие подступы. Известное Чеховское стремление к краткости может быть помыслено в контексте понимания и желания быть понятным и понятным, как одним из решений данной проблемы. В отличии от Г.-Г. Гадамера, понимавшего природу философского мышления, полагая великой, захватывающей драмой философии, что философия – это постоянное усилие отыскания языка или, скажем с еще большим пафосом, постоянная мука нехватки языка. Отсюда и устремленность к постоянному изобретению своего словаря, поиск своих слов, по следам которых, конечно, мы узнаем и свое присутствие в мире. Постоянная нехватка языка, слов есть не только следствие немощности человеческого духа на пути к пониманию, но и его обреченность не бесконечность бытия, обреченность на бесконечность выражения своего наличия в мире. Что в свою очередь является основанием для исповедальной интенциональности человеческого духа, яркими примерами чего, конечно, являются для меня корпус текстов Толстого и Пруста, многословность которых в сравнении с Чеховской краткостью разительно бросается в глаза. При этом Чеховская краткость, если и является следствием устремленности к пониманию, менее всего вписывается в исповедальную логику, нацеленную на избыточность слова как едва лине последнею и отчаянную попытку понимания. Но откуда берется сама идея «понимания», являющаяся в этом смысле ничем иным как той же идее совершенства, на которую натыкается Декарт в своем анализе методологического сомнения? Мы отличаем понимание от знания, не делая главного различия, – различия между рефлектирующим рассудком и спекулятивным разумом, полагающим своим активным началом смыслополагание события. Поскольку понимание оказывается незримой, но искомой целью, ситуация непонимания оказывается изначальным истоком любого понимания, обнаружение которого в проблеске удивления оказывается необходимым условием разворачивающегося начала. Это то, что в своей онтологии С. Франк называет «океаном непостижимого», говоря, что вся совокупность явно-данного, есть как бы небольшой островок, со всех сторон окруженный океаном «неизвестного». Во множестве направлений мы можем проследить наличие этого «неизвестного» в составе непосредственного опыта, причем обнаруживается, что даже сравнение с островом, окруженным океаном, не вполне адекватно подлинному существу дела: дело в том, что совокупность «явно-данного» – в отличие от острова – не имеет определенных «берегов», т.е. отчетливых очертаний отделяющих ее от океана «неизвестного», а как-то неуловимо и неопределенно «сходит на нет», неразличимо-туманно сливается с неизвестным и переходит в него. Но в непонимании слишком много от понимания, как в нечеловеческом слишком много человеческого, а в любом небытии – слишком много бытия. Поэтому, вслед за Чеховым, все же стоит признать: отсутствие понимания нас другими есть следствие непонимания нами самих себя.