Диалог характеризуется свободой, признание которой за Другим позволят избегать приписывания ему искомого содержания, и что в свою очередь позволяет характеризовать любой диалог в терминах риска. Подчеркивая, что искренность как внутреннее настроение диалога разворачивается не перед любым Другим, речь ни в коем случае не идет о тотальности лжи, – что возможно, если исходит из позиции, что любая изреченная мысль есть ложь. Но о необходимости избегать опасного положения, при котором внутренний мир становится проходным двором. В этом искренность сближается с исповедальностью: нельзя исповедоваться перед любым Другим, перед каждым, без того, чтобы не говорить о патологии исповеди. Как это было в случае с Толстым, пытавшимся в известный период жить максимально обнаженно, не скрывая о себе ничего ни перед кем и для которого исповедь из средства преодоления ограниченности бытия, стала манифестацией перебродившего в уксус нарциссизма. Отсюда и представление о корпусе его текстов как об одном большом дневнике.