К вопросу об искренности. Этот текст был ответом одному человеку и, как оказалось, ответ он не смог схватить, поэтому, если вдург и вы не поймете основную мою интенцию, то в двух словах: мы можем говорить об искренности как о ценности исключительно внутри интимного пространства, как особой форме столкновения с Другим, при которой стираются варианты игрового характера диалога. В то время как будучи предметом публичного высказывания, в своей избыточности как элемента речи оно обнажает свое онтологическое отсутствие. Каким значением и ценностным статусом обладание понятие «искренности», стоя в одном ряду с понятиями «истины» и «правды», что последних явным образом оказывается недостаточно для отражения каких-то существенных отношений, разворачивающихся между Я и Другим? Очевидно, причина этого не только в инфляции правды и плюрализме истине, но и в некой принципиальной позиции выхода за пределы истины, содержащей в себе властные механизмы. Но и искренность может притязать на власть, и даже более откровенно, чем сама истина, поскольку последняя нечто обосновывает внешним образом, скрывая свои намерения, прикрывая их статусом истины. В то время как риторика искренности покоится на самой себе, ее намерения обнажены. Искренность не нуждается в истине для возможности быть, и в этом ее привлекательность, – в отсутствии лишних рефлексий, в отсутствии механизмов доказательств и намерений, которыми обременена «истина». Но ничто так не вызывает подозрений, чем риторика искренности в публичном пространстве. Подчеркну: я отношусь с подозрением ни столько к ней, сколько к риторике искренности. Вглядываясь в большей мере в исток речения, чем в ее поверхностную рябь, могу решительно сказать: если некто позиционирует себя и свою речь как искреннею, честную, правдивую и т.д. – то он лжет или как минимум скрывает. Здесь «истина» оказывается в роли предиката, который, при наличии истинного содержания в чистом высказывании, не отражает ровным счетом ничего существенного. Но ссылка на него как риторический жест является избытком высказывания и говорит больше, говорит о сокрытом, обнажая самым грубым образом притязание на истину. Честно говоря Перед лицом истины Мы – за четность Правда – за нами Стоит напомнить: изначальная цель любого избытка – восполнение недостающего. Это ясно интуитивно, – у всех у нас есть нюх на ложь, но не все ему доверяют. Но это можно обосновать и таким образом: если речь нуждается в том, чтобы обозначить себя в качестве истинной, значит ей чего-то нахватает, и нахватает именно истинны. Поэтому такая речь сама по себе ложь. Неслучайно одна из главных газет самого лживого государства называлась «Правда». Говоря же о феномене искренности, разворачивающейся в пространстве диалога, то несложно заметить, что она обнажает вторжение в пространство другого в качестве активного и непосредственного участия как воля имеющая право волить. В этом она противоположна застенчивой робости, тонущей в сомнениях своей осмотрительности и нерешительности. Она снимает возможность правил игры, разворачивающейся между мной и другим, подчиняя себе своей непосредственности, не таящей иных намерений, подчиняет своей воли, осознающей свое право волить. Но может ли это обладать ценностью, если искреннее можно не только прикоснуться рукой к руке, но и вонзить нож в обнаженную грудь. В этом отношении становится ясным опасения за искренность, выходящей за пределы интимного пространства, доступного взгляду немногих. Не являясь целью, искренность оказывается настроением присутствия другого, и сама по себе не обладает ценностным содержанием, но только одним из возможных сценариев диалога.