Как возможна философия после Освенцима? Мы до сих пор не можем найти точки понимания, при которых интеллектуальная и эстетическая высота немецкого народа соседствует с ужасами третьего рейха. Но, как мне это видится, искать здесь связи и точки понимания бессмысленно, как искать любые причины с целью изменить настоящее. Это разные уровни одного большого целого – человеческого духа. Фашизм показал отсутствие границ географических, национальных, временных, – поэтому зло всегда здесь и сейчас, гораздо ближе, чем мы думаем. Оно в нас. И это не пресловутая художественная лирика Достоевского, что тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей. Зло гораздо банальнее. Оно таится под ликами «правды», «истины», «красоты». У зла нет величия, и потребность в нем вынуждает ткать это величие из подручных средств. Увы, но есть только один путь изменить происходящее с нами сейчас, – изменить себя. На фоне этого нелишним будет напомнить, что безупречность кантовской этики определяется не в последнею очередь намерением, с которым осуществляется поступок. Здесь не так важно, что делает, сколько то с какими помыслами совершается поступок. Добрый по внешним признакам поступок, преследующий какую-то внешнею цель, воспринимается как фальшь, и поэтому теряет свою привлекательность как поступок. Позволю себе таких интерпретаций. Но из этого и не следует, что можно совершить по внешним признакам злой поступок, но намерения которого были бы чисты, и в силу этого поступок был бы нравственно безупречным. На страже таких спекулятивных выводах стоит категорический императив, всеобщность которого не позволит пройти без следа безнравственному поступку. Конечно, человек может его нарушить, провозглашая субъективную максиму, что в определённых условиях и обстоятельствах убийство возможно. У всех у нас есть свод своих правил, явных или скрытых, следующих по пятнам наших поступков, но эти правила, если мы не обременены святостью, субъективны. И такая субъективная максима возможна только на основании наличия категорического императива, природа которого априорна, в отличии от произвольности максимы, дающая в иных ситуациях сбои, вынуждая в очередной раз пересматривать основания нашего бытия. Ее сбой пульсирует болью, вынуждая искать лекарства для забвения себя хотя бы на ночь, до утра. Да, сознание человека умнее его самого, и оно может успешно вытеснить возможную боль через построение рациональных конструкций или отсутствия выбора: – У меня не было выбора, я должен был так поступить. Слыша эту фразу, можно быть уверенным, что человек пытается договориться с собой, со своей совестью, убедить себя и окружающих, что мотив его поступка именно отсутствие выбора. Что есть, наверное, самое нелепое, поскольку отсутствие выбора возможно только там, где нет свободы. Если ты несвободен, то и поступок твой ничего не стоит, и ты на него неспособен как на поступок. Но чаще это не так, поскольку и воздержание от поступка – тоже поступок, как молчание может быть сильным высказыванием. Выбор всегда есть у того, кто свободен. Другое дело, что несвобода может быть настолько тесно сплетена с природой человека, что сама возможность свободного поступка просто невозможна. У этой ситуации много страшных последствий, и не только в возможности столкнуться со злой и несвободной волей такого человека, но и для самого человека навсегда утратить возможности прийти к самому себе. Это любопытно изучать, за этим интересно наблюдать, но в то же время это не может не вызывать глубоко чувство жалости и желания быть другом нравственно искалеченному человеку, то есть человеку, стоящего перед необходимость найти оправдание злу. Из этого не следует, что я святой или стремлюсь к этому, как и то, что среди моих поступков нет идущих в разрез с императивом. Конечно, есть, но именно поскольку я чувствую даже на малейшем уровне его наличие, наличие последствий, я не могу не признать в след за Кантом наличие внутри нас морального закона, наличие которого столь же очевидно, сколь очевидно и звездное небо над головой.