​​Звездопад
Игорь Таланкин, 1981

Когда я создавала канал, то решила, что буду писать о современном авторском кино, потому что тогда мне было это особенно интересно: я смотрела много фильмов, начиная с самого зарождения кинематографа, но современного знала не так много, ограничиваясь, может быть, двумя десятками известных фамилий. Писать про условных Пазолини или Годара мне не хотелось — казалось, что все и так все знают. Но, может быть, я была неправа, и вам было бы интересно иногда читать про старые фильмы (прикрепляю опрос).

Сегодня немного поговорим про советский фильм «Звездопад» не слишком растиражированного режиссера — Игоря Таланкина. Он основан на произведениях Виктора Астафьева и рассказывает о войне. Главный герой на фоне Великой Отечественной войны взрослеет и совершает «взрослый» поступок — отказывается от любви, чтобы в будущем не сделать больно девушке. Но заинтересовать при первом взгляде картина может, скорее, не сюжетом, а своими оператором и композитором — Георгием Рербергом (он снимал «Зеркало» Андрея Тарковского) и Альфредом Шнитке, а также замечательными стихами: например, Ольги Берггольц («Вот видишь, проходит пора звездопада, и, кажется, время навек разлучаться. А я лишь теперь понимаю, как надо любить, и жалеть, и прощать, и прощаться»).

Главная фигура тут, кажется, Рерберг, потому что в первую очередь узнаешь его стиль: все эти портреты с игрой света, съемки в проемы окон, дверей и так далее. Этот киноязык совершенно самостоятелен: ему, может быть, даже не нужны сценарий и режиссура. При этом невольно сравниваешь Таланкина с Тарковским, тем более, что у Тарковского тоже есть фильм про войну — «Иваново детство». Видимо, их обоих сравнивали и тогда. Вот, к примеру, что писала про Таланкина (это его немного характеризует и дает нам представление) актриса Алла Демидова, которая снималась в «Звездопаде»: «Судьба фильма — вопрос упрямства. Вот у Тарковского лежит на полке «Андрей Рублев», а у Таланкина — «Дневные звезды». Тарковскому говорят: вырежьте эту сцену, и картина поедет в Канн. Он не режет. То же говорят Таланкину. Он режет и пьет. Так продолжается несколько лет. И «Андрей Рублев» потом едет в Канн, а Таланкин выпускает изуродованное кино».

Но теперь давайте ближе к самому фильму. Он рассказывает о юном человеке на войне: если у Тарковского мы в лице Ивана видели изуродованное детство на войне, то здесь — изуродованную юность. Оба фильма пугающие и отчасти использующие одни и те же средства: Таланкин так же, как и Тарковский, помещает своего героя между двумя мирами — реальным и воображаемым, между жизнью и смертью, детством и взрослением. У Тарковского в «Ивановом детстве» мы видим то сон, то игру воображения. И у Таланкина то же самое: эпизоды во время войны перемежаются с детскими воспоминаниями героя Миши. Шнитке тут работает по такому же принципу, принципу пограничности, соединяя фольклор и народные песни с так называемым «высоким искусством». То же самое со стихами: с одной стороны, стихи Берггольц, с другой, простонародные частушки, объединенные одной темой («С неба звездочка упала прямо милому в штаны. Пусть бы все там разорвало, лишь бы не было войны!»).

Но самое лучшее, что есть в картине, — это ощущение падения (тоже пограничное состояние, между небом и землей), выбивания из колеи, которые ярко были описаны Астафьевым («Но неведомая сила внезапно вздымет тебя с операционного стола и бросит куда-то в бесконечную темноту, и летишь в глубь ее, как звездочка в осеннюю ночь. Летишь и видишь, как гаснешь»). «Игорь Таланкин сделал очень человечный и очень грустный фильм. Фильм, пронизанный горечью о молодости, лучших годах жизни, отданных войне, о любви, жестоко оборванной, о жизни, выбитой из колеи: колесо, пущенное под откос, — неоднократно повторяющаяся тут метафора», — писала кинокритик Бауман. Не хочу перегружать вас длинными текстами, поэтому на этом закончу. За рекомендацию фильма благодарю одного из подписчиков (вы тоже можете рекомендовать, это очень ценно).