— М-да. Таким хуем только детей пугать. Но ты не переживай, браток, я сейчас тебе принесу кой-чо. Ты посиди пока здесь. Лаврентий выскользнул из купели, перекатился в тёмный угол и вернулся оттуда с небольшим ящиком. — Щто эао? — Ха-ха. Это дюймовочка. Смотри... — и потянулся к узелку оплетавшей пыльную фанерную гробницу неясного от времени цвета ленты. Я был морально готов к тому, что из ящика сейчас появится измождённое долгим заточением и обезумевшее от одиночества дитя цветов датских полей. Мне очень хотелось остановить готового безжалостно разрушить фанерный мир Дюймовочки Лаврентия, но льдинка всё ещё сковывала мои движения, челюсть и язык не слушались. — Вот и Дюймовочка, — Лаврентий держал в руке местами ржавый, усеянный оккультными символами штангенциркуль с множеством никак не соотносящихся друг с другом делений. Он неслышно обошёл меня сзади и погрузил свои руки в воду, приставив странный инструмент к моему прибору. — Вот у тебя хуй сколько? Сантиметров восемь будет, — и холодный метал лёг на мой возбуждённый уд. — А теперь осталось сантиметры перевести в дюймы. Готово! Сейчас диаметр подкорректируем... Я никак не мог понять суть производимых Лаврушей манипуляций. — Трох дум-мовый хой поучат-са? Ы? Даше-то що? — Да причём здесь три дюйма? Было восемь сантиметров, а стало восемь дюймов. Сиди смирно, потом отблагодаришь. Я ещё раз взглянул на своё достоинство. На первый взгляд, ничего. Лишь слабое покалывание где-то внутри уретры, уходившее глубоко за мошонку, будило во мне беспокойство. Губки инструмента прошлись по всему стволу от основания к головке и сомкнулись, прихватив крайнюю плоть. Только тогда я заметил, что неясные очертания галочек на наружных губах штангенциркуля являлись не чем иным, как разделённым пополам государственным знаком качества. Безголовая туша советского гражданина как и много лет назад стояла ко мне в анфас, растопырив конечности. Еле заметная гравировка "КГ.. ..ССР" в районе паховой области человечка давала понять, что в последний момент гражданским к этой штуковине доступ решили ограничить. Появившееся вслед за троекратным поворотом зажимного винта жжение постепенно усиливалось. Лаврентий, не выпуская проклятую вещь из своих рук, сделал полшага назад, шаг вправо и присел на край купели. Неприятные ощущения в секунду прекратились. Половой член, несмотря на то, что эрекция давно спала, не торопился уменьшаться в своих размерах... неужели сработало?! — Очень умный инструмент. Мой дед в своё время бычий камень продавал. Камушек размером с перепелиное яйцо. Он к нему дюймовочку подведёт и камень уже с куриное. Так его потом за такие фокусы и угандошили. А вещица хитрая мне вроде как по наследству перешла. Я ж тебе про особенность её не рассказал. Она одновременно лишь три сантиметровых вещи дюймовыми сделать может. Вот и получается, что у моего деда на три довольных покупателя было триста недовольных. Хороший он мужик был. Ты как? Льдинка отпускала. До ведения непринуждённого разговора было ещё далеко, но издаваемые мною звуки потихоньку начинали складываться в хорошо различимые слова. — Это, по-луча-ет-ся, у кого-то сей-час чл-ен уко-ротил-ся? — Неа. Кого сейчас елдой до колена удивить можно? Никто так не делает, — с этими словами Лаврентий высунул свой длиннющий язык и прилизал волосы. — это мы сейчас с тобой соседа моего, Витька, обули. В том году ещё серьги жене у лилипутов купил за дарма, скотина. А они с рисовое зёрнышко, сам понимаешь. Помог я ему по соседству. — Нех...Нехорошо эт-то. — Хорошо, нехорошо, а торчит, сука, мне три куба. Месяц уже! Гандон он и поделом ему. Давай-ка вылазить что-ли, а то у тебя уже губы синие.