Но если огрубление духа это естественная реакция на происходящее, закалка, то за ней идёт уже огрубление души. На войне оказываешься резко. Нету по щиколотку, по колено. Вот ты едешь куда-то, идёшь, снова едешь, думаешь о своём. Неподалёку взорвётся мина или начнётся стрелкотня — ты на войне. Резко. Мысли прекращают эксцентричный полёт и концентрируются для решения двух вопросов: личного — как выжить, коллективного — как победить. В широком смысле даже одного — как не проиграть. Итак, оказавшись, сколько-то образованный и неравнодушный к собственной судьбе человек стремится поскорее понять, где он, где его подразделение, часть, то же самое для противника, и их общую машинерию противостояния. Затем прикидывает основные сценарии. Начинается эксель. Армейские штабы оперируют пугающими для гражданского уха коэффициентами. Вроде CAPEX на пехотинца, допустим, в двести тысяч рублей. Такие расчёты — опасная оптика, прямо скажем, бесчеловечная, в смысле не-человечная. Жизни переводятся в цифры. Цифры в суммы. Суммы сравниваются. Такие машинальные калькуляции гнетут, гонят в толстовство. Но известность феномена служит самопредохранителем, и толстовство отметается. Тогда обратная реакция. Ставишь гуманизм на паузу. Не потому что «мешается», напротив, потому что бережёшь, боишься растерять, а вместе с ним себя. Консервируешь, чтобы потом к нему вернуться. А пока эксель. Денежные эквиваленты рот, полков и дивизий. Дисконт мобилизованного к кадровому. Маржинальность лобовых атак. Отношение потерь к километражу продвижения по фронту. Сам характер деятельности офицера требует от него выступать то решительным социопатом, то внимательным психологом. Мэтр сравнивал врача и палача. Один решает кому жить, другой кому умереть. В ряду с ними стоит и офицер, принимающий решения в обе стороны, почему риск потерять меру двойной. Три профессии, суть которых распорядиться жизнью человека. Вероятно ноша легче, если не снятся сны. Мне вот почти никогда, но есть другая слабость. Одинокая, даже секретная, прогулка по донецкому бульвару Пушкина. Когда-то до войны Донбасс коптил, но сейчас взгляду есть где разгуляться, и я довольно вывожу на небосклоне Орион. Воздух полегчал и разносит весну. Непривычно тихая ночь — артиллерия противника дарит выходной жителям Донецка. И сквозь анестезию экселя пробивается ноющая боль гуманизма.