Это было очень жаркое лето. Наша квартира была на последнем этаже, кондиционер работал весь день, и за день с него натекало полное ведро конденсата — не меньше 10 литров. С террасы был виден Ватикан, и один раз мы даже наблюдали, как оттуда взлетает жёлтый папский вертолёт. Мы проникли в огороженный сад недалеко от вилла Скьяра — покинутый, весь переломанный ветрами, дикий. Нам рассказали, что в саду живёт нимфа. Мы легли на траву, друг на друга, как оплавленные жарой животные, и дремали, пока в бесконечно синем итальянском небе расходились друг с другом самолёты, и шелестели пинии, и время остановилось и умерло — по этим тропинкам тысячелетиями ходили люди и животные, они тысячелетиями лежали тут, как сейчас лежим мы, и какая разница, в какой из точек этой бесконечно растянутой временной цепи мы тут оказались? Нимфа была рядом — сквозь сон ощущалось ее присутствие, где-то в кустах, среди деревьев, в развалинах — будто шаги, будто легкий ветер от ее волос. Мы гуляли по вечному городу, мы ездили на мотороллере в Остию, толкались вечером на шумных улицах Трастевере, сидели на берегу мелеющего Тибра, мы изнемогали от солнца, хотя знали, что потом воспоминание об этой жаре будет колоть, как память о потерянном рае. Кто-то думает, что Рим можно забрать у меня и таких как я, но нет — вот мы, вечно ходим, держась за руки, по твоим улицам, вот лежим в саду, прислушиваясь к шагам нимфы, а вот я возвращаюсь на пьяцца деи Равенати, и вижу что мотороллер украли — черт, бывает же такое! Мы — навсегда в тебе, а ты — навсегда в нас. Северная империя салютует южной, третий Рим — первому. В конце концов, на наших шевронах — твои символы, наши воины все еще ходят твоими боевыми порядками, в сердцах — всё ещё образ того самого великого Государства, а в моих ботинках — песок с камней, по которым ходил еще Аппий Клавдий. С днем рождения, любимый город! Мы обязательно увидимся снова.