Бессознательный колониализм в борьбе за язык Когда гремел Казахстан, конечно же, появились люди, которые начали борьбу за язык, чтобы русскоязычные соблюдали казахскую фонетику. Такое было и есть с предлогами на/в Украине, Белоруссией/Беларусью. Такое проскочило и с Казахстаном, но тут даже нужно учить новую фонетику, чтобы произносить верно фамилию Токаев и проч. Когда это уже тенденция, стоит задуматься над феноменом. Объяснения, что так бывшие сов. республики утверждают свою независимость, мне кажутся упрощёнными. Тогда логичны возмущения, почему мы говорим Германия, а не Дойчланд, США, а не Юэсей, ну вы поняли. Борцы за независимость, кмк, тем самым бессознательно воспроизводят колониализм, от которого отчаянно пытаются избавиться. Почему они хотят, чтобы в России соблюдали их языковые нормы, если, напротив, постулируют отречение от неё? Они бессознательно желают напомнить своему имперскому ядру, что любая империя должна воспроизводить своё имперское разнообразие. Устарел тезис, что цель цель империи – это унификация. Напротив, перед империей всегда стоит задача по управлению разнообразием, что означает в том числе поощрение различий и создание культурных автономий; сама же империя почти для всех её мобилизованных групп – это актив, который надо расширять. Сегодня это не только про экономику, это ещё и сосуществование в едином инфополе (хотя и это про экономику). Русский язык выступает инструментом для использования этого большого актива. Но вдруг окраина начинает мобилизовываться и доказывает ядру, что вы забыли в своей политике разнообразия использовать наш язык правильно. Я уже как-то писала, что на короновании Романовых предметом особой гордости для самой династии было присутствие элиты окраин в своих одеждах, которая подчёркивала их инаковость. Восторженные внутри России сочувствующие, как им кажется, некой независимости эти требования игры принимают. Им кажется, что нарочитое «в Украине» – это уважение к независимости. На самом деле, эти люди опять воспроизводят разнообразие в едином пространстве. Либеральная часть общества говорит, что там, в Украине, живут свободолюбивые люди, которые смогли. Но, по сути, это слова петербургской интеллигенции 19 века, которые придумали украинский национализм, воображая, какие там, на западной окраине, смелые и свободолюбимые казаки. А кто нарочито соблюдает казахскую фонетику, говоря на русском языке, воображает южные рубежи большой империи: да, там в жузах произношение немного другое, чем у нас тут в центре. Это уже наш ориентализм. Советская власть добилась успехов на этом поприще. Мы создадим/доделаем вам национальный язык, создадим своих национальных поэтов, а памятники им поставим в центре этой империи – в Москве, – чтобы ни мы/ядро, ни вы/окраина не забывали, что тем самым мы поощряем и воспроизводим наше разнообразие и гордимся им. Так почему мы должны говорить Беларусь, но не Дойчланд? Потому что Германия – это не единое наше пространство, это «другой» за пределами наших границ, поэтому мы говорим об этом «другом» по-своему, исходя из наших представлений. А Беларусь, «в Украине» – это всё наше единое пространство, поэтому мы все вместе спорим, как мы будем друг друга именовать, чтобы все остались удовлетворены своим положением в имперской иерархии. И напоследок. Борьба же за язык со стороны борцов за независимость отвлекает их от главной сути не только бессознательным колониализмом. Лингвистический поворот, когда язык во главе угла, феномен важный и интересный, но он безнадёжно отравил мозги, потому что его возвели в абсолют. И здесь проблема – нам очень не хватает старого забытого позитивизма. Остаются только некие языковые формы, но отсутствует подкрепляющая их эмпирика, на месте которой ФАКТ в виде очередного failed state на мировой карте. Это относится не только к СНГ. Это, в целом, политика, которая стала возможна после наступления постмодерна. В России её изящно запустил Сурков, например. Тем более, когда информация не четвертая власть, но главная и чуть ли не единственная власть, появляется ложное убеждение, что языковой формы достаточно.