и ещё 📖 Вскоре небо полностью скрылось за плотной крышей джунглей: спутанные, свитые, сросшиеся короны деревьев и того, что здесь росло вместо деревьев. Истязаемый керос выворачивал наизнанку любые формы. Уже не было ни растений, ни зверей, на которых Иероним мог взглянуть и с уверенностью сказать, что они принадлежат к тому-то и тому-то виду, и таково-то их имя. Перейдя Черепаховую Реку, они перешли и границу языка. Приходилось искать приближенности в усложнениях, перевертышах, в искажениях известного. Например: не дерево, но одеревеневшая мышца, вырвавшаяся из-под земли на шестьдесят пусов, устремленная к небу конечность погребенного под джунглями великана. Или: не лиана, но извилистое пламя (и прикосновение — обжигает). А другая лиана — напряженная вена, в которой пульсирует темная жидкость. И еще лиана — коса человеческих волос длиной в стадий. Или: птица о шести крыльях. (Зайдар ее подстрелил; птица упала; тотчас воскресла и закопалась под ствол крокодилового дерева.) Или: укорененные камни, кладущие яйца. 📖 Господин Бербелек вернул ему взгляд. Глаза перса были голубыми, будто чистая синева весеннего неба, в сети глубоких морщинок сильно загоревшей кожи — морщинок от солнца и ветра; при этом Зайдар не выглядел старше тридцати с небольшим. На самом деле ему давно миновало шестьдесят, а то и все семьдесят, но морфа крепко удерживала Материю. Тело — всего лишь одежда разума, как писали философы 📖 Тем не менее он помнил, что столь часто повторяла ему мать. Особенно когда он жаловался, что они всюду опаздывают из-за ее бесконечного сидения перед зеркалом — и это был ее любимый ответ, произносимый уже совершенно не задумываясь, но все же не менее истинный в своей банальности. — Характер рождается из выработанных привычек. Кого бы ты ни изображал, лишь бы достаточно последовательно, тем, в конце концов, и станешь. Это отличает нас от зверей и существ низших, их Форма всегда происходит извне, сами по себе они не умеют изменяться. — Она улыбалась ему в отражении, в серебре, над своим плечом. 📖 На вершине зиккурата святыни Ньяд зажегся огонь, жрец как раз съел сердце нынешней жертвы. В окнах сотен домов загорались огни. Дети-пастухи гнали скот от водопоя в загоны и обратно. Нагие и полунагие негрийки самых разных морф возвращались от верхних источников, разнося по городу кувшины и тыквы с водой, их голоса плыли по течению реки, невнятное щебетание полудюжины диалектов. Алитэ пробежала мимо Иеронима за хохочущим Антоном, размахивая рукатой; игра все еще продолжалась. Даже заржей будто бы стало поменьше. Солнце спряталось за кривую линию гор, и тень медленно проливалась на Ам-Шазу, будто холодная кровь из разорванной артерии богини Дня. Меланхолическое предчувствие стиснуло сердце господина Бербелека: сцена слишком прекрасна, слишком спокойна, слишком много здесь беспечных и теплых цветов. Именно такие моменты позже мы вспоминаем, жалея, что они утрачены бесповоротно. 📖— А говорят: благородное развлечение! — кривилась Алитэ, стирая с губ жир. — Просто стреляю и убиваю. — Погоди, пока встанешь против льва или мантикоры. — И что тогда? — Не попадешь — погибнешь сама. — Ну и что с того, если еще и опасно? — Именно поэтому охоту называют благородным развлечением. Человек малый не понимает, что за смысл подставляться под смертельный риск, переламывать свой страх и слабости, испытывать предел своих способностей. Но аристократы — именно потому и аристократы. Алитэ продолжала кривиться. Уголком льняного платка стерла жир с груди. — Но это так… отвратительно. Пфу! — Неважно, каково оно есть; важно, как на это смотришь. Все возвышеннейшее вызывает отвращение у тех, кто ползает в пыли и глядит из грязи: рождение, смерть, любовь, победа. Когда человек приходит в мир — ты видела эту гнусность грязной физиологии? Когда уходит — нет цветов, поющих птичек, чудесных запахов и звезд на небе, люди не умирают с улыбкой на устах. Когда тела соединяются — снаружи видишь только их и то, что телесно. А когда побеждаешь — всегда есть и побежденный, тот отвратительный, на кого ты и взглянуть не можешь