Богданова надо покормить

Я много чего не ем и всю жизнь из-за этого попадаю в истории. Началось с детства — откуда же еще? Родители рассказывают, что кормить меня в двухлетнем возрасте было проблемой. Чтобы я что-то съел, надо было работать командно. Первый, как правило папа, держит ложку с кашей наготове. Он собран и стремителен, готов при первом же случае мне ее запихнуть. А второй и, точнее вторая — мама, стояла на шаг поодаль от кашестрелка и руками крутила, показывая «шарики-фонарики». Я отвлекался, рот раскрывался, каша попадала в кашеприёмник. Мне видится, родители в этот момент «Давали пять» друг другу, типа: «Кто тут команда? Мы - команда!». Это единственный период в моей жизни, когда мои пищевые предпочтения объединяли людей.

В детском саду меня фаршировали ненавистной кашей уже без «шариков-фонариков». Сейчас это называют «пищевое насилие», а тогда просто «Богданова надо покормить». Воспиталки-садистки предъявляли родителям: «Он у вас «привереда» — ничего толком не ест, только макароны». Родители отвечали: «Ну да, он у нас тот еще едок».

Мой младший брат в этом же саду молотил всё, что пять раз в день подавали. Поэтому воспитательницы задали тренд на всю мою дальнейшую жизнь — они сравнивали наши братские пищевые скиллы: «Вон твой брат — молодец — все ест. И ты, давай, ешь».

Когда дома у родителей кончалось терпение, они строго высказывались: «Надо съесть, а то больше кормить не будут». Тоже мне аргумент.

Семейные застолья были отдельным мучительным форматом. Типичная ситуация: приходим в гости, заходим в комнату со столом, смотрю на великолепие и понимаю, что из этого всего ем только огурцы-помидоры, селёдку да хлеб. Точнее, физически я есть могу всё, нет никаких аллергий или запретов, просто смотрю на салат и понимаю — не хочу его.

За большим столом родня, близкая и не очень, пыталась меня накормить. Если люди видели пустую тарелку, то у них непременно включался режим: «Дима стесняется, надо его накормить, а то ж ребенок голодный». И наваливали мне в одну кучу оливье, колбас, селёдки и крабовопалочный салат. Сверху зачем-то клали кусок черного хлеба. Он был тем единственным, что я съедал из этой непрошеной кучи. Любимая селёдка была безнадежно погребена под майонезными салатами. Через десять минут начинались вопросы: «А ты чего ничего не съел?». Этот вопрос был настолько важным, что привлекал внимание всех 30 человек за столом. Мне хотелось залезть под стол, что я иногда и проделывал. Сидя под столом и, смотря на семейные ноги в тапочках, я не понимал, почему должен есть то, что вы сами мне наложили? Я вас не просил, в голодные обмороки никогда не падал, вес у меня нормальный, здоровье тоже — я сам съем то, что захочу, отстаньте от меня. Но высказать все это взрослым я не решался. Наверное, боялся отхватить: «Как ты со взрослыми разговариваешь?». Поэтому приходилось шифроваться.

Без еды на застольях сидеть было нельзя, поэтому я выбирал то, что ем, клал на тарелку и медленно ел по маленькому кусочку. Главное, не переставать есть — остановка привлекала внимание старших сородичей. Партизанская технология успешно работала до тех пор, пока какой-нибудь противный застольный дядька громко не замечал: «Ты мучаешь эту селедку уже полчаса и ничего другого не съел». Родители в шутливой манере обращались к наблюдателю: «Ты лучше смотри в свою тарелку. Ха-ха». Было приятно, что они пытаются ограждать меня от внимательных застольных дядек.

Я взрослел, и пищевая избирательность начинала обижать людей.


В шестом классе на меня запала одноклассница Света. Ответного запала с моей стороны не случилось. На школьный «Огонёк» она принесла пирожки, которые сама испекла. Угощала всех по кругу. Когда тарелка приблизилась, я был готов ее дальше запустить без остановки, как барабан в «Поле чудес». Однако Светлана остановила мой порыв и вернула тарелку к моему лицу.

— Попробуй, — ее взгляд был полон надежды

— Нет, спасибо, я не ем пирожки, — в ход пошла дежурная фраза

— Попробуй, я сама пекла. Хочу, чтобы ты попробовал