Феликс Эдмундович и cancel culture
(Анна Долгарева специально для газеты ВЗГЛЯД)

Термин «культура отмены» появился после движения MeToo и подразумевает публичный остракизм по отношению к тем, кто провинился перед «новой этикой». Провинился – держи публичный скандал; тебя «закэнселлят», лишат регалий, уволят. Отменят. Отменят.

Термин считается новым и неразрывно связанным с «новой этикой». Впрочем, термин новый, а подход старый. Что делали, скажем, с советскими героями в эпоху перестройки и девяностых? Развенчивали, да. Ну или «кэнселлили».

После развала Союза апологеты демократии попытались отменить семьдесят лет истории нашей страны. Закэнселлить. Как будто все, что было в это время – электрификация, рост грамотности, победа в Великой Отечественной, индустриализация, запуск человека в космос и многое другое – этого не было, а от чего не отмахнуться, то было случайно, вопреки всему и словно бы по ошибке.

Не было ничего, чем стоило бы гордиться, а только кровь и смерть, за которые надлежит каяться, и каяться, и каяться. Переписанная история – судорожно вдавленная в клавиатуру клавиша «кэнсел». Отмена.

Дзержинский, разумеется, спорная историческая личность; назовите, впрочем, хоть одну бесспорную, кроме Христа. Но Дзержинский – это история нашей страны, кровавая и блистательная. Мы жали на клавишу «кэнсел» тридцать лет, и только-только начали ослабевать давление, как «культура отмены» обрела свое имя и новые силы.

Отмените кровь и смерть из русской истории, отмените падения, отмените плохое – и не будет взлетов, не будет блеска, не будет славы гордой империи, потому что одно неразрывно связано с другим. Отмените сейчас всех, кто не вписывается в «новую этику» - и мир потеряет краски, поблекнет под новым этическим тоталитаризмом. Не будет литературы, не будет искусства, потому что только конфликты наполняют их живой кровью, только те, кто выбиваются из строя, становятся мясом для художественных образов.

Невозможно отменить все, что не вписывается в этические лекала, актуальные на данный момент. Да и слишком много тогда приходится отменять; тем более, что этические лекала из года в год меняется, и то, за что сейчас принято «кэнселлить» было нормой еще двадцать, даже десять лет назад. Чем строже этические нормы, тем прилизаннее должна быть история? Но история уже свершилась, и мы должны набраться смелости смотреть в глаза хотя бы ей, если уж в настоящем отменяют одного нарушителя за другим, одного за другим.

Наша история – это звезды и бездны; и только если мы наберемся смелости смотреть в собственную бездну, мы сможем построить новый мост к звездам. Но невозможно отменять бездну. Невозможно.