«Ведь было всё у нас всерьёз второго сентября», как совершенно справедливо заметил Михаил Шуфутинский. Лента полна детей, у которых такой вид, как будто им предлагают остывшую манную кашу, но есть шанс затеряться в толпе. Некоторые несчастные в самом деле рады, что наконец-то нашелся повод выгулять новый пиджачок. Самые умные дети с сожалением осматривают натруженно улыбающихся родителей, над ними пора брать шефство. Ни одного учителя в кадре, конвойных нельзя. Сцены прощания с хорошей жизнью.

Не помню более щемящей тоски, чем та, что накрывала по приезде в Питер. Частокол чахлых ёлок начинался ещё где-то в Беларуси. В Жлобине разыгрывалось последнее шоу плюшевых игрушек, в окнах проплывали оранжевые львы в натуральную величину и красные макаки, голубые слоны и зелёные удавы. После чего дорога тонула в однообразном мелькании мельчающих ёлок. Свинцовый чулок натягивался на небо где-то в районе Тосно и совершенно закономерно металлический воздух сгущался в клёпанные арки Витебского вокзала. В следующий раз солнце появлялось недели через две, провалившись случайно в какую-то тонкую щель. Но есть одно обстоятельство. Я ни разу не приехал вовремя. Мой школьный год начинался 10 сентября. Официально я болел. Взаправду — оставался еще на недельку в селе Великий Дальник, чтобы поесть кавунов и собрать деньрожденную дань с родственников. Пять рублей — минимальный взнос, с дядьёв по десять, с крестного пятнадцать, в жирные года — четвертак. Однажды я насобирал на велосипед. Забирать меня приезжал папа, поэтому накрывался длиннющий стол, который бабушка готовила дня три. Все эти голубцы с сальцем, завернутые в листья квашеной капусты, умопомрачительно вкусная лапшичка, нарезанная на большом табурете и сваренная в курином бульоне, сама курица, желтеющая своей натуральной деревенской кожей, пахнущие помидорой, сахарные на разрыве помидоры, новомодный «еврейский» салат из вареного мяса и маринованного лука, икра из синеньких, просвечивающее, готовое растаять мраморное сало и подкопченный почеревок, запеченные и ошкуренные перцы, сальтисон и кровяная колбаса, холодец и единственное небабушкино блюдо, дядино — шашлык из шейки, маринованной в луке и вине.

Мужчины пили гранеными стаканами самогон и все чаще водку, символ благополучия. Вливали медленно, деловито, аккуратно собирая все подчистую. 200-граммовые уступали место 100-граммовым — признак облегчения трудовых условий жизни. Папа наливал мне щедрой пьянеющей рукой дядино вино.

#какясталтемкемястал