Наташка (часть первая) Мне было двенадцать, когда я познакомилась с Наташкой, произошло это при весьма обычных обстоятельствах, у нас у обеих были русские борзые. Наташа занималась собаками более серьезно, чем я, она водила их на выставки (их было две), готовила им особую еду и далее по списку. Её образ очень походил на Николь Кидман в молодости: сто восемьдесят сантиметров ростом, стройная, остроносая, тонкогубая, голубоглазая, кудрявая блондинка со слегка рыжеватым оттенком. Носила она почему-то русские национальные платки, периодически впадая в разглагольствование про Русь и Толстого. Был небольшой нюанс в нашей дружбе - ей было двадцать пять лет, т.е. разница в возрасте между нами была колоссальной. Но несмотря на это, она мгновенно влюбилась в меня, а я в неё, так и началась наша «странная» дружба. Вскоре я стала периодически оставаться у неё ночевать, в её смежных комнатках, что располагались в конце огромной коммунальной квартиры на нашей Петроградке. Нам было настолько хорошо вместе, что нет на свете ничего подобного, с чем можно было бы это сравнить. Мы пили чай с восточными сладостями, часами гуляли с собаками, и я круглосуточно слушала ее маниакально длинную речь, в которой она то и дело меняла образы собственного я. Иногда в середине своего монолога она вдруг вскрикивала: «Веронича, я так сильно люблю тебя!» В ходе нашей дружбы я выяснила, что она была проституткой, затем сидела в тюрьме за валютные махинации и на данный момент подрабатывает сутенерством, снимая однокомнатную квартирку - публичный дом, куда по записи приходят финны, чтобы выебать шлюх, которых она им заботливо поставляет. Один раз она приехала к нам с мамой в гости с двумя Ива Пукаллами в надежде продать мою маму за двести марок, но обнаружив, что мама продаваться не хочет, поспешно ушла с мимолетным чувством неловкости. Мы с Наташкой периодически приезжали забирать дань с наших шлюх и затем довольные шли просирать бабло на всякую ерунду. Денег надолго не хватало, и тогда Наташка злилась, начинала кричать!что-то вроде: «Ты на что собираешься жить, а?» А я ей с детской наивностью отвечала: «Ерунда, мы что-нибудь придумаем!», и тогда она истерично пыталась хоть что-то продать: резиновую лодку, шиваки видео-двойку и тому подобные ранее нажитые непосильным трудом вещи. Потом, когда я стала чуть постарше, мне было лет четырнадцать-пятнадцать, мы переехали с ней жить в Сестрорецк, в такие же смежные комнатки в коммуналке на улице Первого Мая. Она любила погружать своё белое тело в тёплую ванну с пеной, медленно попивая джин тоник и красиво затягиваясь длинной сигареткой. А я сидела на полу и любовалась на ее утонченные, божественно красивые пальцы.