ВОСПОМИНАНИЕ О КРИМИНАЛЬНОМ БУДУЩЕМ РОССИИ (Часть 1, см. окончание) Воскресенье – время лонгридов. Продолжая, как рекомендовал Дмитрий Песков, вникать в потаенные смыслы  Валдайской речи Путина, приходится отталкиваться от того, что, перефразируя Толстого, все счастливые демократии похожи друг на друга, а все несчастливые автократии несчастливы по-своему. У каждого исторического сбоя есть свой генезис, своя индивидуальная судьба, без понимания которых разобраться  с настоящим и будущим этих автократий практически невозможно. Путинизм как система есть, в конечном счете, лишь следствие двух мутаций, случившихся на фоне катастрофы 90-х. Хотя его появление на свет и выглядит вполне закономерным, оно произошло лишь благодаря нескольким случайным событиям, которые оставили на его природе неизгладимый отпечаток. 1-ая мутация: Криминальная инициация. Развал СССР естественным образом привел к ослаблению политического центра и к зацикливанию регионов на своей собстственной локальной повестке. Практически неизбежным следствием такой, с позволения сказать, «локализации» стал рост влияния криминала на местную жизнь. В то же самое время местные силовые структуры, выпав из «вертикали власти», сами, в свою очередь, стали напоминать автономные партизанские соединения, действующие в своих интересах. Силовики и бандиты образовали в регионах двухполюсный мир, вокруг которого вращалась местная бюрократия с ее бюджетными возможностями и нарождающийся спекулятивный класс (торговый капитал). В эту вселенную кое-где были встроены «красные директора» и верхушка местной интеллигенции, в активе которой были изворотливость и энергичность. Думаю, это то прошлое, которое в недалеком будущем нам придется пережить вновь, в связи с чем я и останавливаюсь на нем подробнее, чем вроде бы требует ситуация. Сам по себе раздел  власти на местах между поднявшимися бандитами, опустившимися силовиками, зарвавшимися чиновниками, дорвавшимися дельцами и примкнувшими к ним всем представителями местной интеллигенции был общим и единообразным ландшафтом для страны. Но только в двух или трех местах по всей России, на мой взгляд, это  “броуновское движение” локального насилия переросло в нечто большое и превратилось в универсальную и всеобъемлющую систему организованного насилия с жесткой внутренней организацией, иерархией и неограниченной способностью к воспроизводству и экспансии. Такими местами, где произошло злокачественное перерождение криминального насилия, по всей видимости, стали Санкт-Петербург, Красноярск (делаю выводы, основываясь на серии исключительно полезных расследований Алексея Тарасова (Новая газета)) и, возможно, Краснодарский край, где эпизод с “Цапками”, похоже, был лишь маленьким фрагментом более общей картины, так и не представленной широкой публике. Ничего удивительного в такой избирательности истории нет. В той же Италии Сицилия, Калабрия и Неаполь очевидно стоят особняком в отношении других регионов в этом специфическом отношении. Из названных регионов именно в Петербурге сложились идеальные условия для криминального канцерогенеза. По сути, Санкт-Петербург был своего рода “криминальным Арбатовым” – достаточно столичным, чтобы в нем действовал закон “больших криминальных чисел” (есть что делить и есть кому делить), но недостаточно столичным, чтобы государство  успело удушить конкурента по организованному насилию  в зародыше (при всем при том – провинция, на отшибе и периферии внимания). Аналогичные предпосылки в Красноярске и Краснодаре были менее ярко выражены. Ну и близость Европы с ее наркотрафиком тоже, наверное, сыграла свою роль. Когда Петр I рубил окно в Европу, он менее всего предполагал, что это будет слуховое окно для перевалки опиума. (См. Окончание)