Судя по волне хайпа в соцсетях, санкции постепенно превращаются в новый религиозный культ. Для части оппозиции санкции стали «нашим всем» не в переносном, а в прямом смысле слова. Мое отношение к санкциям сдержанное. Они являются неизбежным инструментом политики сдерживания агрессора или иного нарушителя общепринятых норм поведения международного сообщества (санкции против апартеида, например) и в некоторых случаях - инструментом восстановления справедливости в отношении конкретных лиц (например, Акт Магнитского). Но диапазон, внутри которого санкционная политика эффективна, не так широк, как многим кажется, и за пределами этого диапазона такая политика может оказаться неэффективной и даже контрэффективной по отношению к своим собственным целям. К санкциям очень часто применимо правило Шанель – лучше «недо-», чем «пере-». Превращение санкционной политики из обдуманной и выверенной стратегии в политический хайп, где каждый преследует свои дополнительные «вторичные» политические цели, не имеющие на самом деле прямого отношения к заявленным целям, не идёт ей на пользу. Прежде и чаще всего эта девиация наблюдается, когда речь заходит о применении персональных санкций. В новейшей российской истории прототипом такого рода санкций стали принятые вначале в США, а затем и во многих других странах санкции в отношении лиц, которых Правительство США посчитало причастными к гибели российского юриста Сергея Магнитского, представлявшего интересы американских и других иностранных инвесторов в России и занимавшегося по их поручению расследованием крупного налогового хищения. За этими санкциями стояла внятная правовая идея, на самом деле нередко используемая американскими и британскими судами о «неотвратимости справедливости». Человек, который лишен возможности получить судебную защиту в той юрисдикции, которая обязана ему ее предоставить, должен иметь возможность восстановить справедливость в другом месте и иными способами. Сегодня, кстати, российская квази-судебная система налево и направо пародийно использует правовые принципы и механизмы, лежащие в основе Акта Магнитского, пытаясь расследовать в России уголовные дела против «украинских бандеровцев». Однако очень быстро идея персональных санкций эволюционировала в сторону сублимированной профилактической люстрации. Главным при составлении санкционных списков стал вопрос не «за что», а «кого». Списки стали массовыми, конкретика исчезла, в них стали включать не столько отдельных лиц за конкретные действия, сколько категории лиц за принадлежность к тому или иному сословию (олигархи, пропагандисты, друзья Путина, колаборционисты и так далее). Это  привело к тому, что мотивации, которыми руководствуются составители списков, зачастую оказываются весьма далеки от идеи восстановления справедливости. Ими становятся узкопартийные интересы той или иной оппозиционной группы,  а часто - элементарная зависть, антипатия, желание  опорочить конкурентов и тому подобные нелицеприятные движения обывательской души. Это сильно дискредитирует идею санкций в принципе и, как минимум, приводит к ее девальвации. Чем больше санкционных списков появляется в публичном доступе, тем настойчивей становится вопрос: «А судьи кто?».