Так получилось, что сейчас работаю над книгой и там будет рассказано и про Дягилева. Копаясь в его биографии, обнаружил чудесную историю, которая, к сожалению, не войдет в книгу, так как про Вацлава Нижинского, увы. Но эта история настолько восхитительна, что решил поделиться ею с вами тут. 10 сентября 1945 года в журнале Life вышла статья Уильяма Уолтона «Нижинский в Вене. Человек, бывший лучшим мировым танцором, пережил войну, но по прежнему безумен». Вот выдержка из этой статьи: «…Нижинский стоял в полном замешательстве среди гомона русских слов. Он был со всех сторон, родной язык, который он слышал впервые с 1911 года, когда покинул Россию. Эффект был ошеломляющим, а затем шокирующим. Нижинский, который за годы безумия произносил только односложные слова и мычал, обратился к первому же русскому, которого смог остановить и поприветствовал на родном языке. Дамбу прорвало. С тех пор он начал говорить, не всегда легко, но больше не было тех недель, когда от него нельзя было вытянуть ни слова. Он говорил на русском и иногда по-французски. И это был не единственный аспект его жизни, который изменили русские. Несколько дней спустя Нижинский со спутником бродили по лесу и набрели на казармы, где русские солдаты, собравшись, пели под аккомпанемент нескольких балалаек и аккордеона. Нижинский и его спутник подошли ближе и прислушались. “Глоточек водки, товарищ?”, — спросил один из солдат, предлагая Нижинскому бутылку. Он немного колебался, а затем сказал: “Да, да”, смеясь. Бутылка сделала круг и вернулась обратно. Нижинский сделал ещё глоток могучего зелья. Музыка стала более громкой и дикой. Двое солдат вертелись и скакали в лучах заката. Внезапно промеж них вылетел седовласый незнакомец в твидовом костюме, скача, крутясь и выполняя немыслимые фигуры, настолько превосходящие танец солдат, что они замерли и стали смотреть. Музыканты заулыбались и заиграли  сильнее. Солдаты стали звать из казарм своих друзей, чтобы те шли посмотреть на невиданное. Его подбадривали и хлопали. Лишь немногие из этих солдат, из деревень да степей, вообще были хоть раз в Москве, и никто из них не слышал фамилию “Нижинский”. Но они распознали нечто грандиозное в его пируэтах, прыжках и танце человека, который перевёл их родную русскую музыку в закрученные узоры движений, более прекрасные, чем всё, что они до этого видели. Они раззадоривали его и хлопали, пока он не упал обессиленный. Затем его оживили водкой, и он танцевал снова и снова. Когда тем вечером он привезли Нижинского домой к Ромоле, он был очень пьяным, очень уставшим и очень счастливым. Находясь среди своих земляков, Нижинский показал жене, надеявшейся со временем вернуться с ним в Швейцарию, такие обнадёживающие признаки, что она поехала с ним в Вену. Памятуя о его славе, русские выделили ему ложу на балет, который приехал из Москвы выступать перед войсками. Со многими опасениями, как бы он себя не учудил чего на публике, Ромола вывела его в тот вечер. Покорный, он просидел всё выступление, не в силах оторвать своих прищуренных глаз от сцены, где, среди прочих, исполнялась и его собственная партия в Сильфидах. Он согласился с женой, что Уланова, новая молодая советская балерина, была лучшей из всех, что он видел и она могла бы сделать “всё, что могла Карсавина, и даже больше”. После выступления, танцоров привели на встречу с ним. Выросшие на великих традициях балета, они с трепетом ждали встречи с этим историческим духом прошлого. Нижинский сидел нем и неподвижен, положив руки на колени. Он долго смотрел на Уланову. Затем он встал со стула и пошёл к ней плавной, тигриной походкой. Его жена напряглась, опасаясь того, что Нижинский, не чуждый насилию, может с ней сделать. Он остановился на минуту перед балериной, сжал её руку, пристально глядя в глаза. “Вы были восхитительны”, — сказал он по-русски, плавно соскользнув обратно на стул, сияя от счастья. Балерина заплакала…». UPD. Чет не ожидал такой реакции на этот текст, хотя у меня у самого глаза на мокром месте, вот ссылка на всю статью, если кому интересно)