Посреди очередного хлопотного дня в городе я просто разрыдалась в метро и рыдала так горько, что меня пришла утешать женщина, которая ехала со мной в вагоне. Ей было лет 40, небольшие черные глаза смотрели на меня с материнским сочувствием, короткие волосы были взъерошены, от ее черного свитера пахло каким-то супом, книжной пылью и синтетикой — я знаю это точно, потому что она подошла ко мне так близко, что я обняла ее и минутку порыдала ей в плечо.

Вернее, когда она ко мне подошла, я уже справилась с первым порывом слез, но вид у меня, наверное, был очень жалкий. Она подошла, взглянула на меня молча, спросила:
— Ну ведь никто же не умер?
Я посмотрела на нее и всем своим дрожащим лицом взвыла:
— Умер!
— Давно? — спросила она.
— Летом! — провыла я и начала реветь снова, прибавляя, еле выговаривая слова, — Но время всё равно ничего не меняет.

Когда я стояла на перроне и только начинала рыдать, то думала о том, что я трачу очень много сил на то, чтобы помочь близким. Не то что у меня было много денег, могущества, влияния или сил, чтобы облагодетельствовать всех тем, что им необходимо. Но я, скажем так, принимаю беды и нужды близких на личный счет и считаю себя ответственной за то, чтобы хоть чем-то вложиться в закрытие их потребностей.

Вернее, это не то что требует объективно много усилий. Я всегда старалась принимать деятельное участие в окружающих по заветам господа нашего иисуса христа и его верного апостола льва толстого, но почему-то в тот день для моей маленькой мышиной души и обычное количество оказалось чрезмерным.

В тот день я ехала с поручением от своего деда, но так и не смогла его выполнить — не по своей вине, но мне было жалко времени, я устала, я не успевала своих дел, и тут в итоге тоже полезной не была. Я стояла в ожидании поезда и внезапно подумала, что именно смерть Маргариты этой весной заставила меня серьезнее относиться к нуждам близких. Я сказала себе: вот, она мертва, и ты не сделала для нее всего того, что ты могла бы сделать — так делай для тех, кто еще жив. И я с каким-то мрачным остервенением принялась планировать все вероятные беды, от которых я смогу защитить тех, кто всё ещё рядом.

Но вот как раз в тот момент, когда я нюхала несущийся из тоннеля затхлый запах метро, я стала понимать, что на самом деле пытаюсь своими усилиями по помощи другим помочь ей.

Этот символический перенос, видимо, должен был закрыть ту дыру, которую я болезненно ощущала с того момента, как узнала о ее гибели. Мне казалось, что я должна была сделать больше: любить ее больше, быть рядом чаще, поддерживать сильнее, направлять активнее, защищать яростнее. Тогда… что? Тогда, думаю я, она бы не оказалась в той квартире и не вывалилась бы из того окна. Допустим, не оказалась и не вывалилась бы — но могла бы погибнуть при любых других обстоятельствах.

Было бы мне легче, если бы она погибла по чьей-то вине — например, ее бы сбил пьяный водитель на ночной дороге? Я думаю, мне было бы легче: первые месяцы я отчаянно искала, кого обвинить — я, честно говоря, была даже готова считать, что кто-то выбросил ее из окна ради шутки. Но обвиняемые не находились, и я взяла вину на себя. Причем не только за ее смерть, но и за ее жизнь постфактум — то, чего я никогда не делала, когда она была жива, потому что считала такое делегирование нездоровым. Рита, — говорила я ей, — ты достаточно сильна, чтобы принимать решения, а я всегда рядом. Когда она умерла, эти слова запахли трусостью и халатностью с моей стороны.

Было бы мне легче, если бы она так внезапно окончила другую, альтернативную жизнь, — где она бы чувствовала себя защищенной, была уверенной в себе, имела достойную ее работу, которой бы она гордилась, реализовала бы свои творческие проекты и на сцене играли бы ее пьесы, которые мы часто обсуждали и придумывали для них драматургические ходы? Я думаю, я чувствовала бы себя по-другому, но я не могу придумать, как. Ее смерть и так и так казалось бы для меня нонсенсом. Мне в любом случае было бы больно.