Продолжая читать книгу историка из Оксфордского университета и одного из лучших славистов Патрика О’Мара «Русское дворянство времен Александра I» В продолжение темы незнания русского языка начальством вплоть до середины XIX века. В этом эпизоде О’Мара показывает, откуда у российского начальства взялась не просто нелюбовь, а настоящая ненависть к русскому языку. «П.Вяземский вспоминал о мастерстве своего двуязычного отца. Жуковский, который введён был в наш дом Карамзиным, говорил мне, что он всегда удивлялся скорости, ловкости и меткости, с которыми, в разговоре, отец мой переводил на русскую речь мысли и обороты, которые слагались в голове его на французском языке». В другом месте, в своей «Старой записной книжке», Вяземский объясняет «несчастную привычку русского общества говорить по-французски», приводя одно услышанное им однажды оправдание: «Что же тут удивительного? Какому же артисту не будет приятнее играть на усовершенствованном инструменте, хотя и заграничного привоза, чем на своем домашнем, старого рукоделья?» Подчеркивая контраст между аутентичным, утончённым французским языком, на котором говорили русские дворяне и дворянки, и разговорным русским языком, Вяземский утверждал, что французский язык создавался на протяжении многих веков, что придавало ему непревзойдённое превосходство в качестве средства как для разговора, так и для переписки. Поэтому его непреодолимая привлекательность сделала его письменным и устным языком дворянского сословия в России. Преобладание французского языка среди русских высших слоёв было отмечено другими западными посетителями страны, в том числе британцами. Один из них, Роберт Джонстон, заметил: «Среди знати широко используется французский язык, и это печально известный факт, что многие не могут писать на родном». Джонстон объяснил это трудностью русского языка, в котором «даже в буквах их алфавита есть своего рода варварство, которое поистине отвратительно». Другой (анонимный) британский писатель тоже был в отчаянии от русского языка, подразумевая, что его сложность побуждала россиян прибегать к французскому. Он нелестно охарактеризовал русский язык как «самый отвратительный язык из всех когда-либо существовавших», со словарным запасом, который невозможно было запомнить, а также с произношением «настолько сложным, что я отказался от него как от безнадёжного дела Также стоит напомнить, что в 1826 году некоторые из заключённых-декабристов в Петропавловской крепости не могли дать письменных ответов на русском языке, как того требовали их следователи. Для них были привезены словари. В своих мемуарах декабрист И.Якушкин воспроизводит не один обмен мнениями со своим следователем В.Левашовым на французском. Тем временем, и члены Императорской семьи реагировали на шокирующие события, разворачивавшиеся в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 года, по-французски, а не по-русски. Один свидетель слышал, как Николай I, в критический момент принятия решения о том, как наилучшим образом рассеять восставших, обращался к своему адъютанту, генералу Бенкендорфу, по-французски: «Il faudrait envoyer des troupes pour les cerner». Но Бенкендорф тут же возразил: «La chose est impossible, ils sont en plus grand nombre que nous». Так же, услышав из своей квартиры в Зимнем дворце стрельбу на Исаакиевской площади, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна в смятении обратилась к А.Голицыну: «Mon prince, c’est le sang russe qui coule». Немедленная реакция Голицына, по его воспоминаниям, была: «Madame c’est le sang gâté et pourri qui s’en va». В тот же день, в начале своего правления, Николай I произнёс своё знаменитое сардоническое замечание, снова по-французски: «Voilà un joli commencement de règne» («Вот прекрасное начало правления»). (Николай I кое-как на ломаном русском языке научился говорить только к концу 1830-х. Балтийские немцы при его дворе всё время службы могли не произнести ни слова по-русски)