Англичане, французы и русские — разница колониализма Законченный европеец чувству туземного не открыт, для него туземное отделено барьером. Человеческий мир сложен, возникает феномен романтической литературы Фаррера, новое внимание к туземному и новое внимание к подлинному, которое опять-таки обречено. Надо же понять колониализм в русском варианте, а бесспорно в лице русских поэтов мы имеем дело с обоснованиями культурной интроспекции колониализма. Но колониализм многообразный и сложный. Например, англичане изучали санскрит как сумасшедшие. Изучали арабский, повязывали чалму, молились или становились какими-нибудь факирами или знатоками ригведы. И с крайним вниманием относились ко всему местному. Даже занимались культивированием индуизма, создавая специальные общества для брахманов, для кшатриев: «Брахмо Самадж, «Арья Самадж». Это английская версия колониализма. Есть французская версия колониализма. То есть просто: туземец — это животное, его надо резать, отрезать головы, снимать с него шкуру. Это иступленная, даже такая древнесемитская ненависть к чужому. А русское — оно между. Русское ближе к французскому, но под влиянием немножко британского и германского. С одной стороны, коллекционирование черепов чеченцев и беспощадное уничтожение аулов, геноцид, отравление колодцев. Но, с другой стороны, некое внимание к обычаям, некие записи фольклора — то, что французы не делали. Потому что для старого французского сознания XIX века совершенно невозможно углубиться в парадигму туземного. Я в своё время изучал мощный учебник для католических семинарий на французском языке, учебник теологии католической. Учебник был издан, допустим, в 1890 году. А4 формат, колоссальной толщины, естественно, на базе Фомы Аквинского. А в конце страничек на пятьдесят как бы научная статья по исламу. Чтобы молодой семинарист, будущий кюре чётко знал что такое ислам, с чем, так сказать, ему приходится иметь дело. Надо сказать что по силе ненависти к исламу, по нежеланию вникать, по стремлению даже на уровне дискурса такого интеллектуального всё втоптать в землю это, конечно, оставляет позади далеко любые ватно-патриотические вбросы и выбросы, которые сегодня мы встречаем. Такая цельная звериная ненависть. И она сопровождалась соответственно, тем, что мы теперь знаем — фотографии французских солдат, позирующие с головами алжирцев, которые они посылали семьям! Они ожидали, что их девушки, невесты, жёны будут с восторгом рассматривать эти фотки, которые далеко за собой оставляют знаменитые ролики про ИГ*. И я думаю, что русский колониализм как раз где-то посередине. Такие усталые, немножко офранцуженные немцы, разбавленные, может быть, татарской кровью, которые готовы учитывать туземный фактор как часть человеческого пространства, чего французы не готовы. Но не на уровне британской учености, совсем, не на уровне погружения в тайну тайн. А так, в принципе, конечно это коллекционирование черепов и отказ признать какое-то общечеловеческое измерение между собой и кавказскими горцами. Я уж не говорю про среднеазиатских степняков. Поэтому, Лермонтов — типичный выразитель русского колониализма. С очень умеренной попыткой поверхностно вникнуть в некий гештальт, причём, в основном, расчеловеченный, то есть вот камни, скалы, орлы, вершины, ревущий поток... Такие явления пейзажного характера. Минимализировать человеческое присутствие... Ну и, в принципе... «Дрожи, Кавказ: идёт Ермолов!». Это может написать спокойно и Лермонтов. Что написал, допустим, Пушкин о России — тоже отдельная тема. Что они писали о России, это другое совсем. Нас интересует, как они относились к кавказскому сопротивлению. К кавказскому сопротивлению они относились как колониалисты. Им не приходило в голову, как польским офицерам, перебежать к Шамилю, покончить с Петербургом, со светом и стать офицерами в армии Шамиля. Им это в голову не могло прийти. Для них все эти ущелья должны быть сделаны безопасными для путника. А горцы должны забыть предания прадедов. Это сказано так подробно.