(к предыдущему посту) Здесь Валентин Воробьёв описывает два самых распространённых заработка в художественное среде – собственно, само «современное искусство», а также фарцовка антиквариатом. «После встречи нового, 1963 года мы распрощались, но ненадолго. Верховный суд утвердил приговор. Борух сдал жену в тюрьму, упаковал «Ундервуд», взвалил на закорки дочку и исчез в зимней пурге. Представительный малый с лапами дровосека бросил якорь у старой подружки Галки Поляковой. Там он не ужился. Сдал дочку маме и смылся в Казахстан, оттуда перебрался в поселок Лосиный остров под Москвой, в дом «кинетки» из группы Нусберга. Подобно своим братьям, Борух изредка брал карандаш и что-то рисовал на бумаге. Тогда он не знал, что в искусстве можно припеваючи жить, не владея академическим знанием. Зимой 1968 года я навестил его столярную мастерскую и обнаружил, как он ловко строгает доски, сбрасывая стружки на пол. — Старик, залей клеем мусор, вот тебе и модный асамбляж! Почти каждый день он приходил ко мне в обеденный перерыв. Что-то ел, пил пиво и дремал в огромном кресле немецкой работы. Доску со стружками мы повесили на стенку. В тот же день видный бразильский дипломат Гидо Суарес купил у меня две картинки и напоследок спросил: — А это кто? — Это начинающий гений, — расхвалил я стружки. Когда бразилец отстегнул 100 рублей, что в два раза превышало месячное жалованье столяра, Борух стал неузнаваем. Месяц спустя на приёме у бразильцев я обнаружил целую стенку его ассамбляжей. Используя хорошо налаженные связи чёрного рынка, новоиспечённый гений быстро купил дачу на Валдае, автомобиль и женился на образованной художнице Татьяне Левицкой». *** Лет через пять мы пересеклись (с сыном художника Штейнберга) на людном перекрёстке. Он — мне: «Ну, ты где и как?» Я арендовал подвал на Сухаревке, он оказался соседом. В тот же день я зашёл и обалдел. Жил он в огромном, потемневшем от старости, бревенчатом доме с мезонином и дубовыми воротами. За углом бушевал проспект Мира, а здесь тишина и барский покой. Эта усадьба считалась частью музейного хозяйства знаменитого классика живописи В.Васнецова, числилась на реставрации, но за тридцать лет никто не брался за работу. Под открытым небом, в саду, без присмотра гибло музейное имущество: зеркала и кровати, велосипеды и шкафы, детские коляски и тазы былых времен. Завхоз музея сдавал это запущенное помещение исключительно «своим людям», и теперь там хозяйничал Ясик. Чертежи ортогональной проекции он давно бросил и занимался торговлей русскими древностями. Весь пол огромного помещения с окном во всю стену был завален расписными вологодскими прялками, самоварами и штабелями икон. Зимами он навещал заповедные северные края и привозил оттуда горы русского антиквариата. — Попробуй, — сказал он, — оттопырь карман. Мой палец не пролезал. Он ловко выдернул оттуда каток денег, похожий на большой булыжник. Зашёл скульптор Славка Клыков, курский мужик, похожий на римского императора. Он молча отобрал пару огромных икон и потащил к себе в Астраханский тупик. Каким образом Яс избежал тюрьмы — не знаю, но работал он открыто и нагло».