Продолжаю читать исследование доктора географических наук Трапезниковой о динамике агроландшафтов Руси. Уже писал про худшего правителя в истории страны – Ивана Грозного. В результате 25-летней Ливонской войны, опричнины (внутреннего террора) и шизофрении самого царя Русь буквально за два десятилетия Порухи пришла в запустение. Трапезникова приводит такую статистику: «В западных и центральных областях России в результате кризиса исчезло до 90% деревень. Большинство их уже не восстановилось. Часто выживали поселения, принадлежавшие монастырям. Более того, многие вотчины перешли в этот период в монастырскую собственность, иногда вынужденно в условиях опричного террора». Оставшиеся крестьяне (на северо-западе это 5-7% от прежней их численности) бежали от власти куда глаза глядят. Трапезникова приводит такой факт, в данном случае для северо-востока Руси, где ещё какое-то время продолжилась вольная жизнь без начальства: «К середине XVII века количество населённых пунктов в Обвинском поречье западного таёжного Прикамья возросло в 5 раз, а население более чем в 3 раза, в Иньвенском поречье в 2 и 2,5-3 раза соответственно». Остатки выживших и неразбежавшихся крестьян начальству надо было как-то удержать. Происходит окончательное закрепощение крестьян, вводится круговая порука (за бегство одного человека и, как сейчас сказали бы, «экстремизм и дискредитацию» (ропщение против начальников) вводится коллективное наказание всей деревни). Остатки крестьян сгоняются в укрупнённые деревни, которые легко было контролировать. Это приводит и к окончательному психо-социальному и культурного слому русичей, так как до этого они привыкли жить хуторами, в среднем по 1-3 дома в каждом (и, как правило, это были близкие родственники), и свободными людьми. Теперь же в укрупнённых «колхозах» перемешивались чужие люди из разных местностей. Далее Трапезникова пишет: «Несмотря на неэффективность сложившейся структуры и функционирования элементарных агроландшафтов, характеризовавшихся помещичьим землевладением и общинным землепользованием в относительно крупных деревнях, расположенных намного дальше друг от друга, чем при предыдущей системе расселения, она оказалась очень устойчива и просуществовала ещё несколько столетий. Этому должно быть рациональное объяснение. Для помещиков крупные деревни особенно удобны там, где они сами занимались сельским хозяйством, удобно было формировать поля барской и крестьянской запашки, организовывать работу крестьян на барщине. Для государства основное преимущество крупных селений носило фискальный характер. Фактически сложившаяся структура землепользования являлась консервирующим фактором сама по себе, в результате крестьяне пассивно или активно сопротивлялись любым технологическим новшествам, а также внедрению новых культур, и все усовершенствования в сельском хозяйстве долгое время распространялись очень ограниченно и только в помещичьей среде. Крепостное крестьянство окончательно лишилось стимула что-то менять, и повышения уровня земледелия, несмотря на близость Европы и больших городов, где развивалась аграрная наука, не происходило на протяжении последующих веков. Всё это в целом не способствовало сохранению плодородия почв и повышению урожайности. В конечном итоге, в первой половине XIX в. урожайность в Новгородской губернии, например, не превышала сам-2,6. (До закрепощения, при свободном труде и хуторах урожайность в этой местности в XV веке была сам-4,1-4,2. Т.е. урожайность за четыре века при крепостничестве упала в 1,5 раза)».