​​Я видел Дьявола, он пустой внутри

Люди любят «месть» по той же причине, по которой на YouTube миллионы просмотров собирают ролики с названиями «опустил мента, вот лох» или «жадный чиновник получил по заслугам». Сопереживая персонажам, мы переживаем катарсис, а после, когда злодей получает по заслугам, наш мозг начинает вырабатывать дофамин – мы любим, когда негодяев наказывают. На это можно подсесть.

Только месть мести рознь. Европейские и американские режиссеры под «местью» подразумевают уничтожение вражины, типично христианская догма «глаз за глаз, зуб за зуб». Во Франции могут снять «Выжившая», а Паскаль Ложье ебнет сначала «Мучениц», а после «Страну призраков».

У восточных народов с этим все чуть сложнее. Они достаточно экзистенциально подкованы в философии, чтобы шарить опустошающую силу жестокости, поэтому их персонажи никогда не могут завершить цикл мщения, и даже после смерти врага остаются несчастным.

Популярный пример в массовой культуре – это Джон Уик, вдохновенный индонезийским боевиком «Рейд», древнегреческой мифологией и буддистскими категориями «добра» и «зла». Это же есть и в фильме «Я видел Дьявола». Краткая фабула: маньяк убивает беременную девушку, после чего её жених, полицейский, начинает мстить: подбрасывает жучок и начинает изводить его регулярными и непредсказуемыми нападениями.

Сценарист Парк Хун Чон с режиссером Ким Джи Вуном знают об этой бездне, в которую человека засасывает желание мести. Ведь этим герой хочет продлить связь с мертвой невестой. Главный герой здесь всегда находится в позиции сильного: у него преимущество, он сильнее, он всегда победит как в честной, так и в не очень честной схватке. А серийный убийца всегда остается отмороженным эго-маньяком, который убивает ради собственного удовольствия. Поэтому когда убивают его, зритель не испытывает катарсис, он чувствует облегчение («ну наконец-то, сколько можно было-то?»), а после – когда герой идет по пустому шоссе и плачет – опустошение.

И такие фильмы тоже должны быть.