По дороге жизни: история Мадины Ахильговой «...Мы шли по узким горным тропам. Шёл мелкий, пронизывающий дождь, который в одночасье перешёл в мокрый снег и повалил огромными хлопьями. Идти становилось всё трудней и трудней. В морозящей грязи утопали ноги. Обувь уже так отбилась по горным тропам, что от осенних туфель остались подобия шлёпок, которые постоянно застревали в грязевой жиже. Приходилось буквально вытягивать их, а потом вытирать грязные руки об одежду. Потом обувь и вовсе там осталась, пришлось идти в одних колготках. В одной руке я держала десятимесячную дочь, а другой рукой подталкивала пятилетнего сына и тащила его за капюшон лёгонькой осенней куртки. Благо, мою трёхлетнюю дочь взял на руки кто-то из взрослых. Шли мы то по открытым скальным тропам, то лесом, и тогда деревья хоть как-то защищали нас от ветра. Дорога шла по крутым подъёмам и спускам, по труднопроходимым узким горным тропам, по которым мог пройти только один человек, так что шли цепочкой, друг за другом...» Мадина Бибестовна Ахильгова, в девичестве Темербиева, жила до осени 1992 года в посёлке Южном, на приграничной территории с селением Чернореченское, где проживали в большинстве жители ингушской национальности. Сегодня это село в числе таких, как Южный, Терк, Балта и Редант-2, руководство Северной Осетии целенаправленно включило в водоохранную зону, согласно постановлению № 186 правительства РСО-А от 25 июля 1996 года, то есть в зону санитарной охраны источников питьевого водоснабжения г. Владикавказа. Сделано это, без всякого сомнения, с целью воспрепятствовать возвращению на места прежнего проживания людей ингушской национальности. Теперь здесь жить нельзя по закону. А значит, о возвращении ингушских беженцев не может быть и речи, но вот почему-то осетинские семьи в этих селениях спокойно живут и ведут хозяйство. Как-то так. Но вернёмся к рассказу нашей героини. «...Мы, Ахильговы, жили все рядом, недалеко друг от друга, помимо нас там проживали представители фамилий Актемировых, Гетогазовых, Цицкиевых, Гаракоевых, Даурбековых, Томовых и т. д. В ночь на субботу, 30 октября, в сёлах Пригородного района, в частности в Куртате и Дачном, началась перестрелка. Мы узнали об этом позже. Новости доходили запоздало, телефонов и связи как таковой не было. Беспокойно у нас стало после обеда. Поговаривали, что в ингушских сёлах началась этническая чистка, стреляют из больших орудий, и ингуши массово бегут в сторону Ингушетии. Но всё же не верилось, что это происходит в реальности. Мы ждали какое-то чудо, ждали, вот-вот всё это безумие остановится. Но когда снарядом пробило крышу нашего дома, женщинам велено было собраться и уйти в селение Чернореченское, к родственникам. Мы собрались наспех, ничего из тёплых вещей с собой не взяли, так как стояла хорошая осенняя погода. Закрыли дом на ключ. Были уверенны, что через день-два мы сюда вернёмся. Но и в Чернореченском ингуши спешно покидали село и шли, кто на транспорте, кто пешком, в сторону селения Джейрах, куда последовали и мы. Люди помогали друг другу, пеших подбирали на попутках. В Джейрахе скопилось очень много беженцев. Слухи доходили самые страшные: и об убийствах мирных жителей, и о поджогах ингушских домов, и о захвате заложников. Помню, как заплакал мой сын, который учился в третьем классе, когда услышал, что наш дом сгорел. «Значит и мой портфель сгорел?» — сказал он и начал плакать. Да, было бы смешно, если бы не было так грустно. Это было страшно. Мы остановились в родительском доме жены моего младшего деверя — Лейлы Цуровой. В этой семье — Мухарбека и Любы Цуровых, было очень много беженцев. Каждого они старались накормить, поддержать словом, ну и, конечно же, разместить в доме. Мы там пробыли 4 дня. Погода ещё держалась тёплой, стояло настоящее бабье лето. Но, боясь, что скоро ударят морозы, а зимой переход по горным тропам был бы невозможен, многие беженцы спешили быстрее уйти через горный перевал на равнинную Ингушетию. Надежда, что мы вернёмся в свои дома, даже при таком суровом раскладе, не пропадала ни на минуту.