Сестра Амина вместе с моим сыном лежала на маленькой лавочке. Она рассказывала, как хотела прижать мальчика лицом к себе, чтобы он уснул, но ребёнок всё время поворачивался лицом к двери и упорно не хотел спать. В очередной раз, когда Амина хотела его повернуть, он сказал на детском ломаном языке, что, если ляжет спиной к двери, солдаты выстрелят ему в спину. Он ещё долго отходил от этого шокового состояния, прятался под стол, под кровать, вздрагивал и просыпался от любого шороха, держался рядом со мной и боялся, что снова потеряет меня. Люди в воинской части скрывались несколько дней, потом созданная Временная администрация в зоне конфликта организовала вывоз желающих в Ингушетию на автобусах. Дело в том, что никто не хотел покидать своё село, но боевики в ночь на четвёртые сутки конфликта, когда люди ушли в воинскую часть, огнём прошлись по каждой улице, сожгли почти все дома в посёлке, чтобы жители не смогли вернуться в свои дома. Именно поэтому, от безысходности, многие приняли решение ехать к родственникам в Ингушетию. Те же, у кого по счастливой случайности остались дома целыми или сохранилась хотя бы времяночка, приняли решение не покидать посёлок. Среди таковых были и мои родители. И это решение было сродни настоящему подвигу. Каждый день они рисковали своими жизнями и жизнями своих близких. Сколько мытарств пришлось пережить тем, кто остался жить в посёлке, знают только они. Полный беспредел со стороны власти и бесчинствующих элементов. Их обстреливали почти каждый день. Люди ингушской национальности пропадали просто так. Их могли забрать, по поводу и без, и потом они пропадали без вести или им навешивали разные ярлыки, и никто не занимался расследованием. Да много чего подобного пришлось им испытать. Не было ведь никакой реально действующей инфраструктуры, не было никакой помощи, люди были брошены на произвол судьбы, беззащитные и притесняемые со всех сторон. По любому поводу — в больницу ли, на рынок, на учёбу и на работу, мало ли какие ещё дела могут быть в жизни — приходилось выезжать в Назрань, и в строго ограниченное время, да под «конвоем», так сказать, в сопровождении военных. А с моим сыном история была другая. Когда отец принял твёрдое решение с семьёй остаться там, он сказал, что внука надо отправить к своим родным. Мальчика поручили шофёру автобуса передать родным в Назрани. Но случилось так, что, когда автобус приехал на центральную площадь Назрани, толпа ожидающих ринулась встречать прибывающих беженцев. Вот тут мой Илез вышел из автобуса и затерялся в толпе. Он искал среди людей своих родителей. Растерянного мальчика увидела женщина и отвела его в стихийно созданный в те дни штаб в администрации города. Отсюда через рупор передали, что из автобуса, приехавшего из Карца, сошёл и затерялся трёхгодовалый мальчик, имя называет Алеса. На это объявление отозвалась моя соседка Рейхант, у неё тоже был внук Илез из посёлка Карца. И тут она узнала в потерянном ребёнке моего сына, однако женщина упорно не хотела его отдавать, говорила, если у него нет родителей, она его усыновит. Так и ушла, но оставила свой адрес. На следующий день нашёлся дядя Ахмед, мой старший деверь, который привёз мальчика ко мне. Моя же семья воссоединилась, и уже через месяц мы вернулись в родное село Чермен, где проживаем до сих пор. Никуда больше оттуда не выезжали. Прошли через многие испытания. Не было рядом ни школы, ни магазина, нас в первое время не обслуживали амбулатории и скорая помощь. Рисковали каждый день, проезжая часть села, где плотно жили осетины, потому как воинствующая часть жителей, это в основном подростки и были даже женщины, скажем так, маргинального поведения, которые ради потехи кидали камни в проезжающий мимо них ингушский транспорт. И никто их не останавливал. Но времена пришли другие, надеюсь, им сегодня стыдно, а может быть, и нет. Бог им судья. Но нас Всевышний хранил и хранит до сих пор. По Его милости мы живём в своих домах.