Потом у меня начались проблемы с ногой. Старое растяжение давало о себе знать. Часть пути мне пришлось пройти с адской болью в ногах. Был день, когда было особо плохо. И тогда она пошла со мной. Мы пошли вдвоем. Она старалась не останавливаться, потому что знала, что я ненавижу жалость и ни в коем случае не буду показывать боль и сдаваться. Она хитрила, я видела, просила остановиться набрать воды (хотя ее и так у нас было много), останавливалась перевязать шнурки, или достать что-то из рюкзака. Это не было похоже на нее, но при этом она ни разу не обратила внимание на мою слабость, потому что знала, что этого нельзя было тогда для меня делать.

Мы дошли до альберге. Моя нога была опухшая уже настолько, что я шла в развязанных ботинках. Мы дошли до места, где нужно было взять ключи от альберге и поставить печати. Там был стул, я на него села и расплакалась. От боли физической и моральной, от всего, что я оставляла на дороге тогда, от всех этих эмоций. Я старалась незаметно вытирать слезы, пока Мари Хосе с нашими паспортами оформляла нам ночлег. Затем я встала и мы пошли в дом. В этот вечер мы пили чай и я сказала: «Мари Хосе, спасибо».

Она все поняла, мне даже объяснять не нужно было. Она мне тогда сказала: «Мы с друзьями - семья. Мы встретили тебя. И ты стала частью нашей семьи за эти дни. А в семье никто никого не бросает».

Больше мы не разговаривали на эту тему. Но это были одни из самых теплых слов в моей жизни.

Мы уже давно не переписываемся с Мари Хосе. Так случается и это нормально, что у всех свои жизни. Но я запомню ее навсегда, до последних дней.

Моя маленькая, шумная, смешная, сильная, необыкновенная Мари Хосе.

Мари Хосе, которая, сама того не зная, показала мне, что я еще жива.