Юрий Юлианович любит Россию — это несомненно. Но это перверсивная любовь: он понимает, как любить родину уродливую, униженную, расхлябанную, безвольную, терпящую поражения, угнетаемую. Он понимает как любить родину-уродину Россию 1937 года (особенно в перестроечной карикатуре). Он испытывает нежные чувства к Большой женщине позднего обрюзгшего СССР. Он воспевает преданную генералами русскую армию Первой Чеченской. Он посещает жалкие марши несогласных (он ведь не получает ничего из НКОшных грантов, он получает только позор и презрение). И политическое украинство ему близко именно потому, что не содержит в себе ничего, кроме отрицания русского, циничного издевательства над ним. Родина прекрасная, внезапно мудрая и волевая, которая «зовёт нас за собой в поход на гибельнyю стyжy, на кpомешнyю ночь» Юрию Юлиановичу неприятна. Русские, которые реально отстаивают свои права — русские Донецка и Одессы — вызывают у него оторопь. Они настолько непонятны, что Юра Музыкант выдумывает объяснительную модель: русская весна — это иллюзия свободы; а русская действительность (понятная и парадоксально близкая Шевчуку) состоит из пьянства, быдлячества, полицейской палки и начальственного жлобства. Русский, не выходи из зоны страдания, не совершай ошибку, не бери Мариуполь, не диктуй условия Европе, не воображай, что у тебя есть самостоятельность, есть смыслы, которые можно предложить миру. Русский, страдай, пей водку, слушай говнорок, восхищайся украинцами.