Я вырос среди очень умных людей. Отец и его друзья и знакомые (А.Ильченко, Д.Белкин, Л.Россолимо, Б.Жеребцов и многие другие) были не только глубокими знатоками своего дела, настоящими профессионалами – они были великолепно образованными интеллектуалами, читавшими все, что выходило важного и интересного. Отец, для которого главными в жизни были Достоевский и Толстой, не мог много лет себе простить, что не купил полное собрание Толстого (десятки огромных томов), потому что не хватило денег, а занимать он не любил. У всех этих людей были великолепные библиотеки, где были вещи редкие и редчайшие – от русских изданий XVIII века до «имкапрессовских» и «посевовских», крайне опасных в то время – и они меня, школьника, свободно пускали в эти сокровищницы, знакомили с интересными изданиями, рассказывали, советовали, учили собирать книги, давали их читать домой. Последнее не случайно мной особо отмечено – при исчезновении какой-нибудь редкости шансы ее найти вновь равнялись нулю. Еще учась в средней (во всех отношениях) школе я привык заходить «на огонек» к кому-нибудь из отцовских друзей или знакомых, когда там собиралась компания. За чайным столом начинался пир духа. Сложнейшие темы, горячие споры, проза и поэзия разных времен и народов, самые разные имена – от Мандельштама и Канта до Ленина и Шкловского – все это сплеталось во что-то совершенно удивительное. Никогда не забуду разговор стихами Хайяма. Один из гостей привел к слову рубаи Хайяма, другой ответил его же четверостишием – и начался разговор. Они разговаривали стихами Хайяма, задавали ими вопросы и на них ими же отвечали. Это продолжалось минут десять и завершилось восхищенным смехом присутствующих, но важно понимать – это не была интеллектуальная эквилибристика, это была «высшая форма» общения, просто когда прозы уже не хватало и на помощь пришли стихи с аллюзиями и подтекстами. Примечательно, что такая же форма стихотворного общения существовала в великосветских салонах XIX века. Понятно, что я не мог ни в каком качестве участвовать в этих разговорах, но это было настолько интересно, что я сидел часами, стараясь запомнить всё сказанное, уложить в память и ум, фиксировал имена и названия книг. Так у меня выработалась острейшая потребность в умных, глубоких разговорах, возник вкус с осмысленному, масштабному высказыванию. Сложилась привычка читать книги с карандашом и тетрадью, чтобы подчеркнуть важное, выписать необходимое. Появилась необходимость вести дневник, чтобы осмыслить действительность в свете того, что узнано. Уже в последних классах школы у меня дома стали собираться мои приятели, а когда я поступил в Университет – знакомые по университету и мы сидели до утра (в буквальном смысле) говорили, спорили, хохотали, обменивались впечатлениями от книг и статей. Даже в армии я создал небольшое сообщество, которое, как первые христиане в катакомбах, тайно собиралось ночами в клубе. И, плавая в густых облаках табачного дыма, как херувимы на картине Рафаэля, мы говорили и говорили… Среди собеседников помню Б.Егорова (сына легендарного космонавта Бориса Егорова) – жаль, что после армии я потерял с ним связь. Потом наступили девяностые и вместе с ними все это исчезло. Людей завертело и разбросало, или даже хуже, как у А.Островского «такой-то умер, такая-то с ума сошла». Началась борьба за существование, было не до разговоров и вопросов, словно всем стало всё ясно. Да так оно и было, поскольку произошел сброс сложности, что закономерно вывело вперед не умных и творческих людей, а людей заурядных, упрощенных, которым все ясно-понятно и нечего тут мантифолии разводить. До исступления доводили мертвые разговоры о том, кто кого и где объегорил или отметелил, кто с кем и зачем, что пожрать, какая тупая власть, что нужно всех расстрелять, утопить и повесить, скотский шпанский мат и пошлятина… Как будто заело пластинку. Возникла тяжелая, как стоячая вода, тоска по тем, давним, живым, настоящим разговорам, спорам, стихам и прозе, по осмысленному высказыванию… Вот бы сегодня заново научиться говорить серьезно о серьезных вещах.