Пару недель назад я писал, что нашел пропавшую в детстве сестренку, некое недостающее звено между хорошими книгами, и нужно срочно восстановить эту несправедливость, итак:

Агота Кристоф “Толстая тетрадь” (1986)

Мы вернулись в отчий дом. Собралась вся семья, даже старший брат отложил свой “Жестяной барабан” и спрашивает, что стало с литературой после войны. Средний говорит, что “Школа для дураков” научила людей новому языку и теперь он крючьями свисает у них из пастей. Младший приоткрывает одному читателю голову и просит попробовать “лучшее блюдо Осиной фабрики”: рагу на заводных апельсинах.

“Надеюсь, я не переборщил с солью и отсылками?” - спрашивает он.
Мы готовы ко всему.

“Толстая тетрадь” написана невозможным языком, поэтому рассказывать о ней приходится по ее правилам. Отправная точка - это рассказчик. Точнее два рассказчика: братья, что всегда говорят о себе “мы”, с первого класса вместе, и за все, что делают - отвечают тоже вместе. При попытках разделить братьев, они бьются в истерике и заболевают. Не скажу, что это суперпопулярный образ в литературе, когда одна душа имеет два тела, но прецеденты были. Разница в том, что Кристоф поручает им Особый язык и ведет этой дорогой в самые запредельные места.

“Чтобы решить “Хорошо” или “Плохо”, у нас есть очень простое правило: сочинение должно быть правдой. Мы должны описывать то, что есть, то, что видим, слышим, делаем. Например, запрещается писать: “Бабушка похожа на ведьму”; но можно писать: “Люди называют Бабушку Ведьмой”.

Можно подумать, что читать художественный текст вообще без выразительных средств - это скучно и вообще зачем, но Кристоф демонстрирует просто космическое чувство слова, у нее полно ударных строк и того, чем можно зацепить за живое.

Кристоф изображает военное время условно. Есть большой Город и областные селенья. Есть иностранные солдаты с одной и другой стороны, потому что делают они одно дело. У географических мест нет названий, люди утратили имена. Библия стала просто книгой, звездное небо над головой заполонили бомбардировщики, нравственный закон внутри нас прогрызли черви. Мать-война настолько изменила правила игры, что мы должны перестать как-либо оценивать рассказчиков. Их путь столь же естественен, сколь безобразен.

В книге много чернухи. Чувствуется, что Кристоф пользуется ею без наслаждения, но регулярно, потому что рассказчикам нужна только правда, даже если она разъедает глаза. В то же время книга не лишена юмора. Правильнее будет сказать, “юмора висельников” - это очень на любителя, вроде пиццы с ананасами и крайней плотью.

8 из 10