​Наконец мы договорились провести субботу-воскресенье на ее даче. Вечером в пятницу я был у ее калитки. Позвонил, переводя дух.

— Открыто! — закричала она.

Я толкнул калитку и увидел веранду с цветными стеклышками. Улыбаясь, она сбежала с крыльца. Мы обнялись. Она была в сарафане и легкой накидке на голых плечах. От нее пахло яблочным вареньем.

И я прямо увидел, что сейчас войду в дом, и все будет как надо и очень хорошо, и утром она приготовит завтрак, и мы пойдем гулять, и потом пообедаем, а вечером посидим на крылечке, попьем чаю перед сном, ляжем спать, утром снова позавтракаем, а в воскресенье возвратимся в Москву мужем и женой, но вот этого я до смерти не хочу. С ней — не хочу. Режьте — не хочу.

Я поцеловал ее, и сказал, что приехал только потому, что у нее на даче нет телефона. Не мог же я допустить, чтоб она ждала и волновалась. Я был мрачный и злой. Я наврал ей что-то, уж не помню про что. Про какие-то срочные важные дела.

Она проводила меня до станции.

Больше мы не встречались, не созванивались и вообще не слышали друг о друге.

Прошло лет шесть. У меня уже была маленькая дочь. Однажды вечером я гулял с нею во дворе — в большом дворе с тополями и скамейками. Знакомых мам и пап с детьми не было. Вдруг вижу — какая-то женщина идет к скамейке, где я сижу и курю. Садится рядом. Открывает сумочку, достает сигареты и зажигалку, закуривает. Я чуть поворачиваю голову — господи, это она. Ее руки, ее кольца, ее очки. Ее лицо, в конце концов. Она молчит. И я молчу. Мы выкуриваем каждый по нескольку сигарет. Может, по десять. Молча. Косясь друг на друга, а иногда прямо глядя друг другу в глаза.

Наконец дочка закричала из песочницы: «Папа, хочу домой!»

Она тремя сильными затяжками докурила свою сигарету, встала, одернула плащ, еще раз на меня посмотрела — а я на нее — и ушла.

Улицу и калитку прекрасно помню. А название станции забыл.

И с какого вокзала — тоже.

Денис Драгунский