Игривость вроде бы и не имеет определяющего характера, это всего лишь сексуальная нота в общем звучании, нитка в ткани отношений, то есть как бы и не главное. Она не дает отношениям смысла. Но она дает им вкус. Чтобы продукт вызывал желание его попробовать, а потом отчаянно выбирать вновь и вновь среди десятков и сотен других примерно таких же продуктов, в нем должна быть сила притяжения. Та самая нить, та самая нота. Люди пьют вино, потому что там есть алкоголь, содержание. Но выбор марки определяется не содержанием, а вкусом. Зелень не сводится к клетчатке, которая помогает пищеварению, а пирожные - к муке и маслу. Содержание не обсуждается, поэтому оно и не выбирается. Выбирается форма - вкус, цена, история, актуальный контекст. Вы замечали, наверное, что все великое так или иначе находится на грани с уродством в той или иной форме. У прошутто крудо "старческий" запах. Рокфор пахнет "носками". Устрицы отвратительны на вид, к тому же живые. А вспомните картины Рубенса. Или Пикассо. Или любимого всеми девочками Дали. Вспомните архитектуру Гауди. Вспомните произведения Кафки. Это, вообще, большое препятствие, когда хочешь привить человеку вкус к чему-то по-настоящему хорошему - потому что оно всегда несколько омерзительно. Иногда эта омерзительность прячется в избыточном совершенстве произведения, иногда в личности автора, но она всегда есть - и она очень отчетлива. И это второй нюанс игривости. Первый - что она не является содержанием отношений, можно обойтись и без нее. Второй - что она поначалу отталкивает и заставляет даже зажимать нос, хотя именно то, что заставляло зажимать нос, потом и накрепко привязывает. Вот и думай тут.