Многие мужчины видят в прерывании беременности убийство сына, а в убитом сыне — самого себя. Его мать убила бы его, если бы ей предоставили такую возможность. Этим мужчинам свойственно особое ретроспективное и абстрактное восприятие убийства: будь моей матери выбор, меня бы не было на свете — а это убийство. Мужское «я», противящееся мысли о собственной смертности, цепляется теперь за прошлое, за бытие до рождения. Когда-то я был оплодотворенной яйцеклеткой; а потому абортирование оплодотворенной яйцеклетки равнозначно убийству меня. Женщины молчат о сделанных абортах, потому что боятся истерики мужчин, одолеваемых страхом перед фантомной угрозой прекращения своего существования. «Если бы вы добились своего, — говорят феминисткам мужчины, — моя мать абортировала бы меня. Убила бы меня». «… Я был рожден вне брака (и вопреки совету врача, полученному моей матерью), — пишет Джесси Джексон в своем страстном протесте против абортов, — а потому вопрос абортов имеет ко мне далеко не косвенное отношение». Ответственность женщины перед оплодотворенной яйцеклеткой с фантазией и огромной убежденностью изображается ими как отношения, связывающие ее со взрослым мужчиной: по меньшей мере, следует запретить ей убивать его, но также нельзя допускать, чтобы она бросала вызов его существованию этим утверждением своей обособленности, своей отличности от него, своей значимости как человека, существующего независимо от него. Женщины молчат о сделанных ими абортах, абортах под-польных, из-за чувства унижения, связанного с этими воспоминаниями — воспоминаниями об отчаянии, панике, поиске денег, поиске акушера, стыде, опасности, тайне. Женщины испывают унижение, вспоминая о том, как просили о помощи, молили о помощи, воспоминаниями о тех, кто отвернулся, бросив их на произвол судьбы. Женщины испывают унижение, помня о чувстве страха. Женщины испывают унижение, вспоминая о физическом вторжении: проникновении, боли, надругательстве; огромное количество женщин подверглись сексуальному насилию со стороны акушера до или после аборта; воспоминания им ненавистны. Женщины испытывают унижение, потому что в тот момент они ненавидели себя, свой пол, свое женское тело, ненавидели быть женщиной. Женщины ненавидят воспоминания о подпольных абортах потому, что чуть не умерли, могли умереть, желали умереть, надеялись не умереть, молили Бога не дать им умереть; они боялись умереть до, во время и после аборта; никогда в жизни им не было так страшно и так одиноко. Кроме того, воспоминания о подпольных абортах ненавистны женщинам еще и по той причине, что их мужей ничего из этого не коснулось; ни одна женщина не в силах это простить. Женщины также молчат о подпольных абортах именно потому, что секс, за который им пришлось расплачиваться такой дорогой ценой, был супружеским: их мужья наваливались на них, трахали, оплодотворяли; их мужья решали, когда, и где, и как это произойдет. Женщина могла не испытать ни желания, ни удовольствия, ни оргазма, но именно она в конечном итоге оказывалась на разделочном столе; абортист доводил до конца дело, начатое мужем. Никто не хочет помнить такое. Женщины молчат о перенесенных абортах также потому, что хотели ребенка, но мужчина был против; потому что они хотели еще детей, но не могли себе этого позволить; потому что они никогда не сожалели об аборте и жалели о родившихся впоследствии детях; потому что они сделали несколько абортов — а это, как и изнасилование, только закрепляет чувство вины. Женщины молчат об абортах, потому что аборт в браке — поступок эгоистичный и безнравственный, на который способна лишь бессердечная и нелюбящая женщина, — и тем не менее они этот поступок совершили. Закон дает мужу право трахать свою жену, когда ему того захочется; он же обязывал женщину вынашивать все беременности, которые могли последовать за этим. Нелегальный аборт был последним, отчаянным, опасным, тайным, ужасным способом сказать «нет». Немудрено, что так много респектабельных замужних богобоязненных женщин ненавидят аборты. Женщины правого крыла — Аборты, глава 3, часть 1 А. Дворкин