Анатолий Кузнецов “БАБИЙ ЯР” Кончилась пятница, пятое ноября. Я стоял на крыльце с винтовкой. За насыпью в небо беззвучно взлетела зеленая ракета. Потом донесся выстрел, другой… Снова ракета. Они фантастически выглядели: зеленые ракеты на кровавом небе. Я подумал, что вот, наконец, идут факельщики. Я бы с удовольствием написал, что в этот момент стал спокоен, достал гранаты, не спеша отвинтил шляпки… Вдруг меня молнией озарила подлинно гениальная мысль: нужно залезть на дерево, высоко, на самую верхушку. Они будут на земле всё жечь, а деревья устоят, деревья всегда остаются. А если заметят, так уж сверху удобно швыряться гранатами, как камнями, и, пока шпокнут, я уж хоть посчитаюсь. Крики от насыпи стали громче, кричало много людей: – a-a-а…щи…ит…а-а! Я дикой кошкой прыгнул на дерево, обдирая ногти, взлетел на первую развилку, затаил дыхание, прислушиваясь. С насыпи вопили на чистейшем московско-русском языке: – Товарищи! Выходите! Советская власть пришла! А факельщики где? Боже, да неужто мы живы остались! Елки-палки, у меня всё поплыло перед глазами. Что-то бессвязно забормотал, закричал, свалился с дерева и кинулся на улицу. По этой красной улице под красным небом я затопотал к красной насыпи, увидел, что еще судорожно держу в руках по гранате, приостановился, положил их рядышком на землю и дальше побежал. Завал моста вблизи, да еще в этом кровавом свете, был страшен и зловещ. Какие-то живые существа, не то люди, не то звери, лезли на четвереньках на крутую насыпь. Я понял, что это такие же прятавшиеся, как мы, кинулся вверх, обгоняя их, но я уже не был первым. Там, наверху, на рельсах, обнимались, плакали, истерически визжали женщины, оборванные старухи кидались на шеи советским солдатам. Солдаты деловито спрашивали: – Немцы есть? – Нет! Нет! – рыдая, кричали им. Солдат было немного, несколько человек, очевидно, разведка. Они перемолвились, и тогда один из них выстрелил в небо зеленой ракетой. Запыхавшись, с той стороны взобрался еще один, белобрысый, добродушный, совсем уж наш хохол, какую-то вязанку в руках пер. – Ну шо, намучились? – весело спросил он. – Намучились! – завыли бабы в один голос. – То нате, чепляйте на домах. Праздник. Вязанка, которую он принес, оказалась связкой красных флажков – немногим больше тех, какие дети держат на демонстрации. Бабы накинулись на флажки. Я тоже полез, солдат закричал: – Не вси, не вси! Ще на Подол надо. Солдат с ракетницей дал вторую зеленую ракету, и они побежали вниз. А я не побежал – я полетел к дому, ворвался в окоп, закричал во всё горло: – Наши пришли! Не насладясь эффектом, выскочил обратно. Полез на чердак, шарил в темноте, нашел сверток. В сарае я сломал грабли, чтобы иметь древко, прибивал флаг в полутьме гвоздями, бил себя по пальцам. Мир был кроваво-красный, и флаг в этом свете выглядел белёсым. Освобождение Киева продолжалось всю ночь. Кое-где были уличные бои. Взрывались и горели дома – университет, школы, склады, огромные жилые дома напротив Софийского собора, но сам Софийский собор, к счастью для истории, и на этот раз остался цел. Через Куреневку в город входили главные части наступавшей армии. Взорванные мосты перегородили улицу, поэтому дорогу проложили в обход через Белецкую улицу, откуда валили танки, артиллерия, обозы. Пехота шла змейками прямо через завалы. Были они запачканные, закопченные, уставшие, потрясающе те же самые, что уходили в 1941 году, только теперь с погонами. Шли они не в ногу, мешковатые, с прозаически звякающими котелками. Некоторые, очевидно вдребезги разбив ноги, шли босиком, неся сапоги перекинутыми через плечо, тяжко ступая красными ногами по земле, уже застывшей от ноябрьских заморозков. О великие русские солдаты!