Где-то, то ли у Мамлеева, то ли у Дугина, прочел, что Головина считали антиподом Аверинцева. Сам Головин Аверинцева не очень уважал, а знал ли тот о существовании последнего русского алхимика, это неведомо. При этом Аверинцев был специалистом в творчестве Вячеслава Иванова и ценил его как самого образованного среди представителей Серебряного века, Вяч. Иванов же любил угореть по магии и алхимии посильнее многих.

Головин и Аверинцев как черный и белый маги, как Дионис и Аполлон, оба заслуживают места в душе каждого честного русского человека. Там, где Аверинцев рассуждает об этике и аскезе, Головин бросает похотливый взгляд на разрез женской юбки и цитирует Вертинского: Никаких панталон, это так некрасиво и грубо Это слишком толстит, убивая при том сексапил.

Но сейчас хочется сохранить тут фрагмент из «Бесед о культуре», сборника интервью Аверинцева. Над этим фрагментом раздумываю и возвращаюсь к нему раз за разом, за бутылкою вина он один мне утешение и отрада:

Я считаю прискорбным и бессмысленным недоразумением утвердившуюся в умах стольких наших современников начиная с Запада и по всему свету привычку ассоциировать свободу и «свободную любовь», независимость личности и «сексуальную революцию». История свидетельствует против такого сближения идей. У самых истоков европейской традиции вольнолюбия — легенды о том, как римляне свергли власть царей, защищая честь мужней жены, а затем свергли власть децемвиров, защищая честь девственности. На заре Нового времени эта традиция была обновлена пуританами; таково происхождение европейской гражданственности, от которого она не может отречься, не отрекаясь от себя самой. В античном языческом мире были люди, которые пользовались во внеслужебное время и в своем кругу полной «свободой» беспорядочного удовлетворения своих физических импульсов, без обязательств семьи, верности, чести; но люди эти были рабы. Свободнорожденные жили иначе. Ведь это так понятно: целомудрие — культура воли, школа собственного достоинства, школа самоува­жения. «Личности хранитель — стыд»,—сказал Вячеслав Иванов, человек, который сам погрешал одно время умственными играми, отчасти предвосхищавшими идеологию «сексуальной революции», но был в отличие от глашатаев последней способен взглянуть на дело с другой стороны и притом отлично знал историю. Гете был ещё меньше похож на монаха, и всё же это он сказал, что человек, преодолевая себя, освобождает себя от мировой несвободы, от рабства во тьме стихий.
«Мне хочется» и «я избрал» — вещи разные, пожалуй, самые разные на свете; и к гражданской этике их различие имеет весьма близкое отношение. Только тот, кто до глубины распознал все различие между позывом и выбором и научился следовать не первому, а второму, может защитить свою свободу; а свобода — это такое благо, которое необходимо защищать каждый день и каждый час, иначе оно будет неминуемо отобрано, и поделом отобрано.
(…)
Я не верю, что возможно нравственное поведение, полностью обходящееся без какой-то доли аскетизма, то есть добровольно причиняемого себе насилия, в котором неизбежная боль уравновешивается радостью освобождения. «С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой».

(https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/aver/pop_ob.php)