Белый чай

"Я кому-то рассказывал, что имею ощущение того, что все события, которые были с нами раньше - могут иметь значение в настоящем. Живёшь и не знаешь зачем мне это было, а потом, в один момент происходит событие, и понимаешь, что этот опыт был буквально необходим. Эту идею мне Дмитрий Пушкарев подкрепил как-то. Но он уже и не вспомнит.

Я много ездил по России. Кто-то, конечно много больше. Но для меня эти поездки казались уж совсем бесконечными. И часто мы ездили в Башкирию, которую я очень любил в душе и ненавидел всем сердцем за холода.

Делать в Башкирии особо было нечего. Особенно если стоял страшный холод. Дым из труб идет вертикально. Люди все низенькие, руки у всех трердые, видно что работать ими умеют. Кожа на щеках красная, толстая. Хорошие люди, открытые.

Время в командировках надо было чем-то занимать, и мы, грешны, пили водку. Не каждый день, конечно, но частенько. Позволить мы себе могли крепко, и без последствий. Здоровье позволяло. Население там крепко прикладывалось к бутылке. Редко встретишь мужчину 50 лет, который бы не пил несколько раз в неделю. Это как чай у них попить, особенно зимой. Заходят. В руках бутылка. Это просто здравствуйте сказать, так сказать познакомиться.

И была там у них водка, мы ее особенно любили. Называлась она "Белый чай". Такая бутылка, вытянутая. Похожая на водку "серый гусь" или "березку". Так вот. Пили, пили, пили мы эту водку. С тем или иным постоянством. Водка, надо сказать, отличного качества. Всё, видимо, потому что вода в Башкирии идет из источников, и пить ее можно прямо из под крана. Не страшно.

Прошли все эти времена, и я пришел работать в МЦР. У нас тогда работал охранник Альберт. Он сам из Башкирии. Типичной наружности Сибирь-Башкирия. Щеки толстые, простой как три копейки, понятия абсолютно человеческие. Черное - это черное. Белое - это белое. Открытый, работящий, безотказный человек.

Не помню сколько он у нас проработал, но в какой-то момент руководство Альберта решило, что такого надежного и со всех сторон положительного мужика можно бы и повысить. Сам Альберт с радостью воспринял эту идею и вот спустя какое-то время, мы с ним попращались. То ли навсегда, то ли надолго, не понятно. Знаете, бывает так прощаешься и не знаешь. Он уехал в Уфу, руководить охраной большого объекта, и я был за него очень рад.

Спустя какое-то время я узнал, что на новом месте у Альберта обострилась проблема, которая, видимо, существовала давно, и о которой я ничего не знал. У него, оказывается, сильно болел голеностопный сустав. Он, как и все мужчины с тех регионов, стойко переносил тяготы своего здоровья не сообщая никому о своей проблеме.

А там, ну прямо накрыло. Там же еще и холода. Работать, видимо, ему приходилось на большом объекте. Ходить надо много, руководить. Плюс Альберт, конечно, не без животика. Всё это, видимо, сошлось в один момент.

Узнал я об этом от его напарника, который работал тогда у нас. Он, помню, пришел как-то и грустно так сказал: "Леонидыч, может ты свяжешься с Альбертом. Че-то с ногой там у него плохо совсем".

Я, конечно, связался с Альбертом и велел ему обследоваться по поводу ноги. Ибо не дело хромать так, что на работу выйти не можешь. Альберт меня любил почему-то, и, похоже, уважал как доктора. У меня вообще с такими мужиками как-то всю жизнь общение ладилось. И к совету он прислушался и пошел обследоваться.

Обследование у него показало некроз таранной кости на одной ноге. Штука эта не очень хорошая. Формально, его кость находится в необратимой стадии саморазрушения. А таранная кость ещё и принимает на себя всю опорную нагрузку в ходьбе, стоянии. То есть как-то изолировать ее из работы, чтобы рана поджила, тоже не выйдет.

Я ему сказал, мол Альберт, надо оперировать. Он грустно ответил, что понял меня, и что займется поиском врачей и получением мнений.