По идее тайские «10 лет» должны показывать мрачное будущее королевства в 2028 году, но ни один из четырех сегментов (пятый в истинно тайском духе не успели сваять к дедлайну) этого не делает: перед нами две фантазии из параллельных вселенных и две будничные зарисовки, которые легко можно отнести хоть к сегодняшнему дню, хоть к прошлому веку. Отличия от гонконгского аналога не ограничиваются содержанием: тайцы куда смелее экспериментируют с формой, а пул режиссеров — не сборище дебютантов с политической повесткой, но проверенные мастера: Адитья Ассарат («Высшее общество»), Висит Сасанатьенг («Слезы черного тигра»), Чулаярннон Сирипхол (человек из видеоарта) и, конечно, Апичатпонг Вирасетакун (ну вы знаете, один из главных режиссеров планеты). Общего, кроме названия, немного: тревожный душок антиутопии да эпиграф из Оруэлла, который хорошо подходит к гонконгским агиткам, но смотрится просто нелепо перед нежным, романтическим выходом Ассарата.

«Закат» Ассарата — черно-белый фильм как будто бы о цензуре, но, на самом деле, о влюбленности и сборке человеческого в человеке. Правдоподобные тайские военные приезжают к галерее современного искусства, чтобы лениво посетовать на неуместность выставляемой фотографии с плачущим в Бургер Кинге полицейским. В галерее юный солдатик-водитель очарован местной уборщицей. «Закат» состоит из мягких шуток, очаровательного признания в любви, робкой рефлексии на тему храбрости и военной карьеры и, да, из умеренного сопротивления материалов предположительно творческому акту. Западная пресса трактует этот суповой набор так: «экстремальный общественный контроль, посреди которого единственным лучиком надежды остаются человеческие эмоции». Трудно сказать, какими глазами нужно смотреть на мир, чтобы выдать такое; но можно согласиться с американскими рецензентами в том, что «Закат» — самый удачный фильм «10 лет», причём как тайского, так и гонконгского производства.

«Котопия» Сасанатьенга — параноидальный экшен из альтернативного мира, где Бангкок захвачен не толерантными к людям антропоморфными котами. Коты склонны к немотивированному насилию, в особенности, религиозному забрасыванию камнями, зато подслеповаты: нашего брата они могут вычислить только по запаху. Видимо, «Котопия» подразумевает месседж о тонкой границе между угнетателем и угнетенным, но работает, прежде всего, как триллер.

«Планетарий» Сирипхола — абстрактный поп-арт в кислотных цветах с условной фигурой Большого брата, точнее сестры, если не тёщи, которая заставляет пионеров шагать по кругу и подключаться к групповой медитации, своеобразно реализует космическую программу и по желанию ставит на паузу жизнь тайцев с помощью старенького айфона.

Закрывает альманах «Песня города» Вирасетакуна, в которую, как часто у него бывает, можно запросто окунуться как в смутный и короткий сон или начать разбираться в деталях и утонуть в расходящихся интерпретациях. Метод Вирасетакуна — «чеховское ружьё» наоборот; он старательно развешивает многочисленные намёки, ни один из которых не сбывается в экранном пространстве. «Песня города» снята в Кхонкэне, где режиссер вырос, и целиком происходит в сквере с памятником фельдмаршалу Сариту Танарату. Вокруг сквера ведутся строительные работы. Фоном слышны обрывки марша-приветствия национальному флагу, предположительно из соседней школы. Отдыхающие в сквере друзья обсуждают органическое фермерство. Человек упражняется в пении в стиле мо лам. Коммивояжёр продает женщине, опаздывающей на работу, загадочный аппарат для быстрого сна. Прораб сопит под москитной сеткой. Больше ничего не происходит, да и перечисленное сложно назвать происшествиями.

«Песня города» как вещь в себе: непознаваема, но мыслима. Скажем, строительные работы вокруг памятнику Танарату можно трактовать как благоустройство и выводить неизменность политического нарратива в стране в ближайшем будущем; а можно — как переустройство и угрозу наследию фельдмаршала.