Китайский мир бывал весьма близок и вероятен, но Китай всегда был сосредоточен на самом себе; сельское хозяйство всегда было стволом, ради развития которого следовало подрубать ветви торговли, дипломатии и финансов; а если и есть что важнее такого ствола — то никак не возможности внешнего мира, а поиск даосского долголетия или буддийской нирваны (пока государством рулят придворные евнухи).

Другая сторона китайского пути — уникальная резистентность и всепоглощающая культурная идентичность. Какие только варвары-завоеватели ни садились на китайский престол: кидани, чжурчжени, монголы, маньчжуры — в итоге получались вполне китайские династии Ляо, Цзинь, Юань (спросите Марко Поло) и в определенной степени Цин; а тысячи китайских чиновников из века в век продолжали сдавать экзамены по неоконфуцианскому канону.

Лучше всего содержание «Китая в средневековом мире» резюмирует открывающее предложение «Троецарствия»: «великие силы Поднебесной, долго будучи разобщёнными, стремятся соединиться вновь и после продолжительного единения опять распадаются».