Партия была стара телом — комсомол душой; несколько моих ровесников, или чуть старше, в комсомоле всё же было. Первая зима в рядах партии пролетела незаметно. Кроме публичной анафемы из-за неудачного интервью, я удостоился чести побывать на первом в своей жизни митинге в честь дня защитников отечества, где мне предстояло нести службу знаменосца на сцене. Тяжёлый буран прижимал к земле красные флаги в худых дрожащих пальцах погнувшихся пенсионеров, кучкой столпившихся вокруг сцены. Такие же старые красные ораторы смешно тужились, пытаясь выдавить из себя в едва работающий микрофон молодецкую энергию, как их когда-то учили советские фильмы о коммунистах, где последние представлялись самоотверженными самураями, как из фильмов Акиры Куросавы. Звучало это гораздо нелепее, чем выглядело: под грозными знамёнами возмущенные рыцари ушедшей эпохи требовали немедленного повышения пенсий и снижения платежей по ЖКХ, вспоминали славную молодость и стремление в космос. Меня поставили вместе с молодым бойцом, по прозвищу Изба, в чёрном балахоне и с банданой на лице, держать транспарант на задней части сцены. Из-за банданы я не мог разглядеть его лица, кроме огромных белых глазных яблок, которые во всю ширину улыбались от попыток подлого ветра вырвать у меня из рук транспарант. Его тоже веселила вся эта эстетика в слиянии с мещанскими обидами стариков. Мне стало спокойнее. После митинга мы познакомились поближе; поразила странная смесь его взглядов из желания возродить великую Русскую империю с красными флагами и ликом великого "русского вождя" Иосифа Джугашвили. Я решил не обращать на это внимания, потому как среди всей этой совдеповской своры высокий парнишка с озорным бегающим взглядом и хвостиком на затылке был как глоток свежего воздуха, пусть и не долго. Как позже выяснилось, Изба не был ни членом партии, ни членом комсомола; на собрания он приходил редко, и постоянно пускался в рассуждения о том, что "во имя коммунизма" из России надобно выгнать всех "чёрных" и "инвалидов". Изба красиво и радикально говорил, но решительных действий с его стороны мне так и не довелось увидеть. Через несколько месяцев он пропал с радаров, лишь изредка попадаясь на улицах города. Через несколько лет я узнал от общего знакомого, что он пошёл работать в ОМОН.-) На митинге, среди неподвижных фигур мрачных пенсов суетился лучезарный Алик - не по годам высокий и плотный, всегда улыбающийся доброй моськой парнишка, живущий в том же дворе где располагалось партийное отделение. Алик был представителем типичного "хорошего мальчика" из старой доброй советской семьи, где бабушка каждый вечер рассказывала нежному малышу о космическом государстве с райскими кущами и реками киселя, под названием Советский Союз. Алик по-настоящему был очарован советской империей и мечтал однажды быть свидетелем возрождения того самого мороженого. Он всё свободное время проводил в партии, бесконечно общался с приходящими туда стариками, раскладывал газету, следил за порядком и чистотой в отделении, отвечал буквально за всё на митингах. Каким-то хмурым бабулям на краю митинга, втирал очередные пафосные речи другой молодой товарищ по имени Герман: невысокий худощавый парень, с не естественно большой головой и неизменно восседающим на ней смешным коричневым "лавашом", бледной молочной кожей и вечно пахнущий нафталином. Герман жил с бабушкой и мамой, выглядела эта троица в традициях дешёвого перестроечного арт-хауса. Герман приходил в партию с бабушкой, и, пока она пила чай с тётей Леной на кухне, он, не естественно изгибая конечности и плюясь во все стороны большим ртом, пел каждому встречному в коридоре "атеистические частушки" и с благоговением в маленьких зелёных глазках проповедовал каждому случайно зашедшему манерные речи подобные тем, что пестрили в каждой вульгарно пропагандистской книжке о коммунистах-сверхлюдях будущего. Помимо названных товарищей, в партию иногда заявлялись уже знакомые нам Данила и Дима, для которых это всё выглядело скорее подработкой, или главой в карьерном портфолио, нежели серьезным политическим предприятием.