Не без труда отсмотрел первый акт «Двенадцатой ночи» Муравицкого на фестивале «Радуга». Его привезли из Никитинского центра в Воронеже. Это спектакль, в начале каждого показа которого зрители путем жеребьевки выбирают, кто из артистов какого героя будет играть сегодня. То есть уже на уровне метода закладывается разрыв между артистом и персонажем, что лично меня настраивает смотреть в определенную сторону, вникая в возможные парадоксы, разрывы, соединения, наслоения и другие формы отношений между играющим и играемым. Но вся проблема в том, что на этом уровне не происходит никакого движения. Все артисты в заранее определенном режиме, — гротесковом, сверх-нормы-насыщенном и экспрессивном, — воспроизводят текст. Понятно, что и его можно воспроизводить по-разному: в «Июле» Волкострелова же текст вполне дает знать о себе в качестве текста. Таких примеров много. Но Шекспира у Муравицкого я не слышу — как только заканчивается фраза, она исчезает в потоке карикатурных поз, движений и жестов. Кристина Матвиенко мне как-то сказала, что все это сделано в том числе для того, чтобы вывести артистов из автоматизма восприятия роли. Такой прямо запал авангардистского формализма. Но, видимо, в массе своей российских артистов из автоматизма восприятия можно вывести только одним — чистой осознанностью, скрупулезным присутствием в каждой секунде и отказом от базово очевидной экстравертной риторики.